1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

 

35.Последний вызов

В конце лета Гудини усердно готовил к новому сезону двухчасовое представление. Если он и раньше, в те времена, когда прыгал с высоты в воду в наручниках, трудился как пчелка, то теперь и вовсе работая как одержимый. Он действительно был одержим страхом, что его забудут, что его станут считать человеком из прошлого.

Голова у него была забита различными планами. Вашингтонские слушания еще раз показали, что ораторское искусство не входит в число его достоинств. Это удручало Гарри. Он всегда знал, что ему не хватает общей культуры, а теперь понял, что это может стать помехой на пути к вершинам славы. Он говорил Бесс, Коллинзу и другим близким друзьям, что летом поеле окончания сезона постарается подготовиться к поступлению в Колумбийский университет, чтобы прослушать там столько курсов английского языка, сколько только можно. Для человека пятидесяти двух лет, имеющего международную известность, это было проявлением известного мужества.

Джо Даннингер вспоминает несколько интересных случаев из этого последнего периода жизни Гудини, жизни, которую вполне можно назвать мелодрамой.

«Подобно многим гениям, Гудини был чрезвычайно эгоцентричен. Другие люди интересовали его лишь постольку, поскольку они были связаны с ним какими-либо отношениями. Так как он никогда не спал ночью больше четырех-пяти часов, ему было невдомек, что другим нужно восемь часов ночного сна. Когда у меня раздавался телефонный звонок в три или четыре часа утра, я всегда знал, кто звонит. Однажды утром страшно возбужденный Гудини разбудил меня ни свет ни заря. «Джо, приезжай. У меня есть пара живых рук!» Я пытался выяснить, что все это значит, но Гудини повторяя только одно: «Я не могу описать их. Это просто пара человеческих рук. И они живые, Джо. Они живые!» Я сказал себе: я должен это увидеть. Я оделся и подъехал к дому на 113-й улице.

Гудини впустил меня в дом. Было заметно, что он пребывает в чрезвычайном волнении. «Сюда, Джо, они здесь». Он ввел меня в библиотеку, где на столе я увидел восковой слепок рук Гудини. «Посмотри на них, Джо! Разве они не выглядят как живые? Подумать только: мои руки, мои бедные руки не будут знать смерти, будут жить вечно! Разве это не чудо?»

Я выразил должное восхищение и поехал домой, надеясь поспать еще пару часов. Тщеславие Гудини часто принимало такие странные детские формы, что его проявления скорее трогали, нежели вызывали раздражение.

У меня нет ни малейшего сомнения, что вначале у Гудини теплилась надежда на общение с умершими.

Но затем, когда все медиумы, которых он наблюдал, оказались мошенниками, а методы их — какой-то грубой и оскорбительной буффонадой, душа Гарри наполнилась гневом. Его предубеждение против медиумов, вполне обоснованное, как я могу судить на основании своих длительных исследований психических явлений, перешло к сожалению, на все явления, которые он не мог объяснить более или менее обыденно. Так, например, несмотря на наличие обширной научной литературы по этому предмету, он убедил себя, что гипноз — это обман чувств, в который впадает как гипнотизер, так и пациент. По собственному ответу я знаю, что гипноз — это факт, и притом очень важный для изучения тайн человеческой психики. Но для Гудини это было мошенничество, и переубедить его было невозможно. Если я стоял на своем, наша беседа превращалась в ссору. Он также полностью отрицал возможность телепатических озарений. Гудини был на море, когда умерла его мать. Бесс Гудини часто вспоминала, как он, проснувшись среди ночи, разбудил ее, сказав, что ему приснился сон о смерти матери. Впоследствии он утверждал, что это было всего лишь простым совпадением. Все же, несмотря на свой упорный скептицизм, он, по-видимому, предчувствовал собственную смерть. Однажды в два часа ночи (дело было в октябре 1926 года) раздался телефонный звонок. Гудини сказал: «Джо, я только что приехал в город и должен сразу ехать обратно. Я хочу увезти из дома кое-какие материалы. Не сможешь ли приехать на машине?» Я сказал, что выезжаю. Когда я приехал на 113-ю улицу, Гудини уже ждал меня у входа в дом. Дождь лил как из ведра. С Гудини был полицейский, который по его просьбе отключил сигнальное устройство, чтобы не беспокоить жильцов. Гудини вместе с полицейским вынес несколько тюков газет и журналов и погрузил их в машину. На Гудини был поношенный костюм и соломенная шляпа (помните, это было в октябре!), несколько «обкусанная» спереди. Бесси все время тщетно пыталась спрятать от него эту шляпу. Уложив иакеты, Гудини дал полицейскому пятьдесят центов и сказал мне: «А, пошли, перекусим». Мы зашли в закусочную за углом, где съели по бутерброду. Вернувшись, мы сели в машину, и Гуд'йни сказал: «Едем через парк, Джо». Когда мы выезжали из Сентрал-Парка возле 72-й улицы, он схватил меня за руку и глухим трагическим тоном воскликнул: «Едем назад, Джо!» — «Куда назад?» — «Обратно к дому, Джо».—«Зачем? Ты что-то забыл?» — «Не задавай вопросов, Джо. Просто развернись и поезжай».

Я поехал назад к дому. Дождь лил еще сильнее, но Гудини не обращал на это внимании. Он вышел из машины, снял шляпу и стоял так, глядя на темный дом, в то время как потоки дождя струились по его лицу. Затем он вернулся в машину, и мы молча поехали. Когда мы снова подъезжали к западному выходу из парка, его плечи задрожали от сдерживаемых рыданий. Наконец он сказал: «Я видел свой дом в последиий раз. Я никогда не увижу его снова». Насколько я знаю, так оно и было. В молчании мы продолжали наш путь, и тут Гудини внезапно спросил: «Джо, ты помнишь бронзовый гроб, который я сделал, чтобы разоблачить этого мошенника Рамана Бея? Я сделал его не только для этого. Я хочу быть похороненный в нем».

Как всегда в таких случаях, мы не можем знать, посещали ли сходные предчувствия Гудини раньше, но в тот раз я сам был этому свидетелем». Так Даннингер внес свой вклад в легенду, созданную вокруг Гудини.

Но Гудини не всегда пребывал в таком подавленной состоянии. В другие, более светлые моменты, он строил честолюбивые планы на будущее. Одним из таких планов было создание университета магии. Любопытно проеледить, как возникла эта идея. По всей видимости, источником ее было давнее намерение Гарри обучать фокусников, высказанное в трудный период его жизни, в девяностые годы, когда, проживая на 69-й улице, он в отчаянии рассылал подобного рода предложения по почте. Теперь этот план приобрел новые очертания, чему немало способствовали идеи его старог врага, а теперь близкого друга доктора Уилсона, издателя журнала «Сфинкс».

Они вместе разработали для предполагаемой) университета полную учебную программу, состоящую из девяти курсов. Вводный курс для начинающих назывался «магия как искусство и наука», далее следова-ли «история магии» (тема, очень любимая Гудини), «философия магии, психология магии» (здесь Гудини мог бы поделиться со студентами богатый опытом по отвлекающим маневрам, секретами открывания запо-ров и замков» и других эффектных трюков), «этика магии» (сюда Гудини включил бы обсуждение реальности сверхъестественных способностей медиумов, а также этические вопросы, связанные с насилием над чужими убеждениями); затем следовали курсы, названные «подготовка к карьере мага», «описание ил-люзионной аппаратуры», «вопросы рекламы» (в этом Гудини был непревзойденный мастером) и, наконец, последний и всеобъемлющий курс «искусство организации зрелищ». Предложенный Гудини подход был новаторский в том смысле, что он впервые четко выделял основные компоненты магического искусства. С тех пор именно такому принципу следовали многие руководства, посвященные этой теме, в том числе знаменитый курс Тарбелла.

Но все эти планы были отложены на неопределенное время в связи с началом нового осеннего гастрольного турне Гудини. В это турне он всегда брал с собой бронзовый гроб, который использовал во время рекламных представлений в Уорчестере.

Давать в одиночку такие большие концерты, даже с таким режиссером, как Коллинз, и таким казначеем, как Бесс, было неимоверно трудно и изнурительно. По сравнению с прошлый сезоном представление было дополнено еще несколькими «чудесами». Три действия были полностью заняты фокусами, освобождениями и разоблачениями спиритов. Это два с половиной часа напряженной) труда перед аудиторией и ни минуты отдыха. Гордость не позволяла Гудини признаться, что ему тяжело. Для него самым сладостный зрелищем на свете был вид переполненного театра, самым сладостный звуком — гром аплодисментов. «Выйдем и дадйм им жару!»

Гастроли открылись 31 октября в Провиденс. Через несколько дней, в четверг, внезапно заболела Бесс: пищевое отравление. Она чувствовала себя так плохо, что Гудини пришлось нанять сиделку для ухода за ней. В пятницу он сидел около нее всю ночь, не сомкнув глаз. То же было и на следующий день. Бесс стало лучше, но она была очень слаба, когда он поехал в театр па заключительный концерт. После представления

он занялся упаковкой вещей и реквизита к переезду в Олбани. Он отправил туда сначала Бесс с сиделкой, а сам вместе с Коллинзом поехал в спальном вагоне в Нью-Иорк на поезде, отправлявшемся вскоре после полуночи. Им надо было сделать множество мелких неотложных дел и обсудить новые идеи, появившиеся у Гудини в связи с предстоящими спектаклями. Весь воскресный день в Нью-Йорке он был занят устройством дел и подготовкой к поездке на Запад.

Когда у Гудини не было времени, он обычно вместо обеда выпивал десятой яиц, взболтаниых в кружке молока, но в этот день Гарри пригласил на обед его адвокат Бернар Эрнст. Когда он пришел к Эрнстам, семейство еще не вернулось из-за города. Служанка пригласила Гудини в дом. Он прилег на софу в гостиной и дремал минут двадцать, впервые за последние трое суток. Когда хозяева прибыли, он проснулся и отобедал с ними. После обеда ему нужно было обсудить с Эрнстом кое-какие юридические вопросы. Он собирался уехать в Олбани восьмичасовым поездом, но передумал и остался еще на несколько часов. Он позвонил Фрэнку Дгокро, торговому агенту и поставщику реквизита для фокусников, который владел магазином, называемый «Дворцом магии». Наконец, он сел на поезд, отправляющийся в Олбани, куда прибыл в семь часов утра. Вагон был спальный. В Олбани он застал Бесс почти здоровой и прилег вздремнуть часок перед тем, как поспешить в театр на представление, после которого нужно было проверить, все ли готово к специальному вечернему выступлению в понедельник, где должен был присутствовать Эл Смит, губернатор штата Нью-Йорк и старый друг Гарри.

В этот вечер, в понедельник 10 октября, и произошел инцидент, который в силу ряда обстоятельств привел к несчастью. Когда Коллинз в конце второго акта стал закреплять деревянные колодки на лодыжках Гудини перед камерой для пыток водой, тот почувствовал сильную, почти нестерпимую боль. Когда ассистенты перемещали Гудини в воздухе на подъемном кране к тому месту, откуда он должен был прыгнуть в бассейн, Гарри едва не потерял сознание от боли. Коллинз сразу же дал указание помощникам опустить его на сцену и освободить ноги. Гудини сел на сцену и некоторое время массировал лодыжку. Затем, робко улыбаясь, Гарри спросил, обратившись к публике, нет ли в зале врача: у него болит голень. Нашелся врач-хирург. Пока он поспешно шел к сцене, занавес опустили. Осторожно осмотрев ногу, врач пришел к заключению, что сломана малая кость лодыжки и посоветовал немедленно сделать рентген. Гудини улыбнулся. «Доктор, я должен сначала закончить представление!» Врач покачал головой и наложил шину. Больше он ничего сделать не мог.

Вместо трюка «вниз головой» Гудини показал трюк с иголками, прыгая на одной ноге и доставая иголки изо рта. Отдохнув во время антракта, он полностью исполнил программу третьего акта (разоблачение спиритов) и только потом согласился на тщательное обследование.

Рентгеновское исследование в Мемориальной больнице полностью подтверило диагноз доктора Хэннока: перелом кости лодыжки. Был наложен гипс.

Этой ночью в гостинице Гудини снова не ложился, боль была такой сильной, что заснуть он не мог. Однако он использовал это время, придумывая специальное устройство для фиксации лодыжки, которое дало бы возможность продолжать выступления.

Гастроли в Олбани должны были длиться меньше недели. Дав там последнее представление в среду, он уехал в Шенектади.

Даже в гипсе лодыжка продолжала болеть, но на сдене Гарри не подавал и виду, что ему больно.

Следующим гастрольный городом был Монреаль, Квебек; первый спектакль давался в понедельник 17 октября в театре «Принсесс». Кость хорошо срасталась. Врач в Монреале подтвердил это, одновременно посоветовав Гудини дать ноге отдых в течение нескольких недель. К этому совету сверхчеловек отнесся добродушно-пренебрежительно. Он привык к легким повреждениям — порезам, ушибам, ссадинам, растяжениям мышц, переломам. Все это не раз случалось с ним. Обычно он игнориовал все-это: главное — выйти к публике с хорошим представлением.

Гудини договорился со знаменитый монреальский университетом Макгилл о прочтении в его стенах лекции по спиритизму, и она имела шумный успех среди студентов и преподавателей. Один из выпускников университета, специализирующийся по искусству, сделал набросок портрета Гудини и показал его Гарри после лекции. Гудини рисунок понравился, и он пригласил парня зайти к нему за сцену, чтобы сделать еще несколько набросков.

Молодой художник появился в театре в пятницу утром с альбомом для рисования. Он привел с собой двух приятелей, один из которых был чемпионом колледжа по боксу.

К этому времени переписка Гудини приняла ошеломляющие размеры. Частично это объяснялось его общественной деятельностью: мало того, что он был президентом американского общества иллюзионистов, он еще вступил в «Клуб Сохаты» и масонскую ложу. Много писем было от скептиков, поздравлявших его с успешными разоблачениями спиритов. Но еще больше писем присылали приверженцы спиритизма, эти письма были полны оскорбительных выпадов.

Когда трое юношей пришли, Гудини лежал на кушетке, просматривая почту. Он извинился, объяснив, что хотел рассортировать почту, чтобы выбрать наиболее важные письма личного характера.

Молодой боксер напомнил Гудини его слова, сказанные на лекции, что праведная жизнь и регулярные упражнения сохранили ему юношеское здорвье и что любой удар, нанесенный ему выше пояса, за исключением лица, не принесет вреда, даже если бить будет человек, намного превосходящий силой самого Гудини.

—    Мистер Гудини, можно я изо всех сил ударю вас в живот?

—    Никакого мистера, просто Гудини. Да, конечно.

—    Прямо сейчас?

—    Валяйте.

Не успел Гудини встать с кушетки, как парень нанес ему страшный удар.

Гудини задохнулся и схватился за живот. Парень в ужасе отпрянул. Король магии с трудом поднялся на ноги, он едва дышал и был бледен. Затем он собрал всю свою волю и, глядя в растерянное лицо юноши, проговорил: «Не так... дайте мне приготовиться». Он выпрямился и напряг пресс. «Вот теперь можете бить. Валяйте».

Парень нанес удар. На этот раз брюшной пресс Гудини был тверд как доска. На парня это произвело должное впечатлеиие.

Когда студенты ушли, Гудини немного потер живот, чувствуя, что первый удар, к которому он не был готов, по-видимому, повредил какую-то мышцу. Но потом боль утихла, и он погрузился в работу.

Во время дневного концерта он временами чувствовал боль в правом боку, но старался не обращать на нее внимания.

Вечером боль усилилась. Она донимала его в течение всего спектакля, и ночью в гостинице он пожаловался Бесс. По его просьбе она протерла ему живот спиртом. Гарри не мог уснуть. Сиделка Бесс предложила вызвать врача, но Гудини наотрез отказлся.

На следующий день во время дневного представления усталость накатывалась на него волнами: сцена, сверкающая бутафория, суетящиеся ассистенты — все временами теряло четкость очертаний, виделось как бы в мерцающей тумане. Затем голова снова становилась ясной, и он мог продолжать представление.

В перерыве между дневным и вечерним представлениями он лежал на раскладушке в артистической уборной, то дрожа от озноба, то обливаясь потом.

Этот последний концерт состоялся в субботу вечером. Следующим пунктом гастролей был Детройт.

По настоянию Бесс, Коллинз послал из поезда упреждающую телеграмму. На перроне в Детройте их встречал врач. Температура у Гудини была сто двадцать градусов, но ехать в больницу он отказался. Прибыв на квартиру, он с трудом добрался до кровати и попросил Бесс укрыть его несколькими шерстяными одеялами. Почти полчаса он дрожал так, что тряслась кровать.

Несмотря на бурные протесты Гарри, Бесс послала за консилиумом врачей. Диагноз был единодушный: аппендицит. Необходима срочная операция.

Слезные увещевания Бесс прекращались лишь, когда Гудини впадал в тяжелую дремоту. Незадолго до начала спектакля Гарри попросил позвонить в театр. Оттуда сообщили: «Все билеты проданы, полный аншлаг». Это решило дело. «Помогите мне, — сказал Гарри. — Они заплатили, деньги, чтобы увидеть Гудини. Клянусь, они увидят его». Температура в тот момент была сто четыре градуса.

Поведение Гарри было и мужественный, и безрассудным. Зрители вряд ли могли представить себе, что творится на сцене на самом деле: им было невдомек, что они смотрят представление умирающего.

Его улыбка, как всегда, была широкой и пленяющей. Но замедленные движения производили впечатление некой отрешенности, словно на сцене происходило сомнамбулическое действо. За кулисами Гарри не мог самостоятельно держаться на ногах. Но, выходя на сцену под огни рампы, он расправлял плечи и старался двигаться как ни в чем не бывало.

При показе фокуса, когда пустая кабина вдруг оказывалась полна девушками, Гудини обычно обходил кабину и затем перепрыгивал через заднюю стенку, чтобы продемонстрировать отсутствие зеркал.

На этот раз, пытаясь поднять ногу, чтобы перенести ее в кабину, Гудини застыл в этом положении, глядя внутрь кабины так, словно увидел там что-то необычное. Боль парализовала его. Коллинз поспешил на подмогу.

Когда он начал показывать другой фокус, состоявший в том, что из маленького стеклянного кубка вытягиваются длинные полоски яркого шелка, произошло то же самое. Он снова замер на сцене.

«Коллинз, продолжай», — прошептал он.

Джим Коллинз довел фокус до конца.

Все. Гудини сломался.

В больнице все уже было готово к операции.

Когда Гудини ввозили в операционную, санитары услышали, как он хрипло прошептал: «Я все еще могу уложить вас обоих».

Хирурги определили гнойный аппендицит с серьезным перитонитом. До появления антибиотиков вирулентная инфекция брюшной полости вела к неизбежиой смерти. Выжить можно было лишь чудом.

Бесс снова стало хуже, и ее положили в ту же больницу. Раз в день ее подвозили к постели Гудини.

Победителю наручников и смирительных рубашек предстоял теперь бой с совсем другим, не похожим на прежних противников, но он вел эту свою последнюю схватку с прежней бульдожьей цепкостью, вел день за днем, и каждые выигранные двенадцать часов казались чудом дежурный врачам.

Инцидент произошел утром 21 октября. Операция была проведена в ночь с 24 на 25 октября.

29 он все еще продолжал бороться и даже почувствовал себя немного лучше. Когда Бесс привезли к нему днем, он подозвал ее поближе к себе и прошептал: «Мама так и не вступила со мной в контакт. Если... что-нибудь случится... ты должна быть готова. Запомни послание: «Розабель, поверь». Когда ты услышишь эти слова., знай, говорит Гудини».

Сиделка Софи Розенблат поспешила увезти Бесс, чтобы не волновать пациентов.

Знаменитый мастер побега, победитель тюремных запоров продолжал борьбу.

Послали за Хардином, и он провел рядом с братом много часов. Наконец, 31 октября в самом начале второго, Гудини пробормотал: «Дэш...»— Брат сжал его руку. — «Дэш... Я устал бороться. Понимаешь, это сильнее меня».

Он закрыл глаза, чтобы никогда не открыть их снова.

Дэш взял на себя руководство гастролями и закончил турне.

Гудини вернулся в Нью-Йорк в большой бронзовой гробу, в котором он опускался в воду во время погребения заживо. И в нем же он был похоронен; пакет с письмами его матери был положен ему под голову вместо подушки.

Отпевание состоялось в «Клубе сохатых» на 43-й улиде, причем началось оно в 11 часов, в час Памяти «сохатых». Затем последовала масонская церемония, во время которой на гроб была положена белая овечья шкура, а собравшиеся масоны проходили гуськом, бросая каждый по еловой ветке — символ никогда не прекращающейся жизни. В конце церемонии представитель общества американских иллюзионистов преломил над гробом церемониальную волшебную палочку. Затем раввин Драхман прочитал торжественную заупокойную молитву.

Среди удостоившихся чести нести гроб были Мартин Бек, благодаря которому молодой фокусник двадцать семь лет тому назад смог добиться своего первого успеха; Уильям Моррис, счастливый победитель в борьбе с Кейтом в далекие бурные дни варьете; здесь были Джо Ринн, друг Гудини с детских лет; старик Оскар Тил, иллюстрировавший книги Гудини; Бернард Эрнст, его адвокат, был здесь вместе с Адольфом Охсом из «Таймс» и Орсоном Манном из «Науки в США». Шоу-бизнес был представлен Чарлзом Дил-лингемом, Адольфом Цукором и Ли Шубертом.

Над могилой Гудини на кладбище Мэкнила, где он похоронен рядом с отцом и матерью, возвышается обелиск, увенчанный бюстом великого мастера освобождения. Это очень красивый памятник. Гудини сам проектировал его.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить