1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

 

ГЛАВА 3 ЖИЗНЬ

На первый взгляд, да и на второй, и на третий, жизнь всех участников банды была сложена из тех же кирпичиков, что и жизнь миллионов советских граждан той эпохи. Когда и почему судьба этих парней дала трещину? Когда в подсознание прокралась мысль «не пойман — не вор»?

Иван Митин родился в деревне под Можайском. В семье было четверо детей, Иван старший. Когда наступил 1941 год, Митины уехали в эвакуацию, в Башкирию. Через год их перебросили из Бирска на Красногорский завод, который дал семье комнату в Брусчатом поселке, что между лесом и Черневским полем. Еще до войны там было построено около четырех десятков домов из деревянного бруса. Митин поступил токарем на Красногорский завод. В войну подростки взрослели рано. Самарин стал работать на том же заводе в четырнадцать лет, Коровин — в тринадцать.

Митин вымахал ростом, внешне и внутренне был старше своих лет. В инструментальном цехе он работал на равных со взрослыми и помогал семье, как мог. Семья зависела от него больше, чем он от семьи.

— Мои родители знали Митиных еще по Бирску, — рассказывает Л.А. Щербакова. — Когда они встретились в Красногорске, то очень обрадовались старым знакомым. Потом мой брат учился в институте с их младшей дочерью, уже после всего случившегося. Будучи подростком, он встретил Ивана где-то у плотины, недалеко от леса. Завязался разговор. Это было в 1952 году. Видимо, брат рассказал о своих мальчишеских столкновениях — то ли из-за девчонок, то ли еще из-за чего. Митин, молчавший до этого, неожиданно сказал — дескать, не бойся никого и ничего, а если что — скажи мне, у меня серьезная команда есть. Сказал как-то жестко, с намеком. Брату стало не по себе, и он избегал его после этого случая.

Война наводнила страну оружием. Его находили в лесах, его обменивали, им торговали, несмотря на тяжелую уголовную статью. Когда в 1944 году к Митину попал наган, он оставил его себе, из любопытства или на всякий случай. История эта темная, концов ее не найти. Митин объяснял, что отнял наган у ребятишек, которые нашли его недалеко от воинской части. Ходили слухи, что его подставили, что он хранил у себя чужой пистолет и не заложил подлинного владельца. Но в те годы закон о несдаче оружия косил всех без разбора. Иван, работавший в несколько смен на оборонном заводе НКВД, не получил снисхождения и был осужден военным трибуналом войск НКВД Московского военного округа на пять лет лагерей. Ему было семнадцать лет, и День Победы он встретил в тюрьме. У многих его сверстников была похожая история. И Самарин, и Аверченков не стали сдавать найденное в лесу оружие. Шла война, и они научились им владеть — трофейным «вальтером», наганом и, конечно, легендарным пистолетом ТТ.

Кстати, генерал Федор Токарев, создатель пистолета ТТ, часто бывал на Красногорском заводе. Он был не только прекрасным оружейником, но и участником других проектов военного и гражданского назначения. В 1949 году все руководство завода встречало его правительственный лимузин у главной проходной. Токарев привез образец нового панорамного фотоаппарата. Однако пистолеты он делал лучше. Ведущие специалисты завода сразу выявили недостатки фотокамеры, но боялись высказать это напрямую. Уйдя от прямой конфронтации — ведь сам Сталин называл Токарева своим личным другом, — красногорские оптики провели дополнительные испытания фотоаппарата в условиях искусственного тумана. Токарев был раздражен оказанным приемом и уехал.

— Напустили тумана, — бросил генерал на прощанье.

Через несколько месяцев его главное детище — ТТ — станет смертоносной игрушкой в руках красногорской банды.

Большая часть срока, который Иван Митин провел в тюрьме до амнистии, пришлась на начало так называемой сучьей войны. Его лагерный опыт навсегда остался закрытой темой, но то, что творилось в послевоенных зонах, не могло не втянуть его в свою жуткую воронку.

Как разорвалась бомба сучьей войны? Многие уголовники, воевавшие в штрафных батальонах, были крупными авторитетами в воровском мире. А воровской закон жестко карает отступников. Взять в руки оружие и воевать на стороне государства — преступление. Сотрудничать с органами — преступление. Знаменитая фраза Жеглова-

Высоцкого «Вор должен сидеть в тюрьме!» парадоксальным образом отвечает убеждениям и самих блатных. Зона — это их собственный мир, свой монастырь, куда, как известно, со своим уставом не лезут. Если ты взял оружие и твои интересы, даже невольно, совпали с интересами государства, — ты трус и ссучившийся. Сотрудничество с властью имеет много тонкостей в блатном мире: зек механически выполняет просьбу охранника принести что-нибудь — ссучился; ударил в гонг звать на обед — значит, ссучился; участвовал в уборке территории — снова преступил воровской закон.

«Вы лучше лес рубите на гробы. В прорыв идут штрафные батальоны...» Этими гробами штрафники угрожали фашистским полчищам. Но гробы были уготованы и им самим. В них стреляли не только немецкие солдаты и советские заградительные отряды. Вернувшихся с войны зеков приняло в штыки третье войско — воровское. Штрафников снова стали истреблять — теперь уже свои, истреблять с жестокостью и ненавистью.

Уголовников с судьбой или, скорее, с характером Левченко из фильма «Место встречи изменить нельзя» были единицы. Многие уголовники соглашались идти в штрафбаты потому, что война давала возможность вырваться на свободу, снова почувствовать оружие. Война означала риск. И мародерство. В Красногорске мародерство пережили так же, как и в Москве. Целыми подводами приезжали в опустевший город жители близлежащих деревень и опустошали квартиры, наспех оставленные перед эвакуацией.

Идти в штрафной батальон предлагали закоренелым преступникам и убийцам, презиравшим и жизнь, и смерть. Но на фронте многие быстро поняли, что в этой войне и жизнь, и смерть — совсем другого, высшего порядка. Умение быстро принимать решения, потеря товарищей, ненависть к врагу постепенно расшатывали моральный кодекс блатных. Послевоенный синдром срезал их так же, как и других фронтовиков. Мир вокруг изменился сам. На зоне (большинство освобожденных снова попалось на привычном ремесле) они решили, что старый воровской закон надо менять. Участие в войне не только не подняло штрафников в глазах бывших подельников, но и означало измену воровской присяге, отторжение навсегда от звания вора. Их выигрыш у смерти оказался проигрышем в жизни. Оба лагеря воров зашли в тупик. Бывшие штрафники не приняли осуждения их самих, героев (ведь многие из них были награждены медалями), и этим накалили отношения среди блатных авторитетов. Начались отчаянные, кровавые разборки.

О беспределе и характере блатных в послевоенных лагерях дали исчерпывающее представление и Варлам Шаламов, и Александр Солженицын. Но Солженицын обрисовал это племя в отношении к беззащитным интеллигентам, политическим заключенным, в количественном отношении — капле в море уголовников. Шаламов же показал другое: вора против вора. Это страшное, звериное побоище, подогреваемое профессиональной жестокостью, тюремной теснотой, сексуальным воздержанием.

Сначала тюремное начальство не придавало значения уголовной смуте, этому непонятному для них брожению, пока тюрьмы не стали зонами самой настоящей войны. Лагеря разделились на зоны воров и «сук», но скоро и этого стало недостаточно. Целые золотые прииски и больницы были закреплены за «суками» или ворами. Северное управление стало воровским, Западное — сучьим. Огромные лагерные территории приступили к защите и нападению. Из зон выволакивали трупы. Разоблачали «сук» — их вешали и резали. Разоблачали воров — по какой-то блатным свойственной интуиции, по наводкам, по татуировкам.

Спустя несколько месяцев после освобождения Митина наступил самый кровавый период в «сучьей войне». Шаламов привел уникальные свидетельства о том, что началось в 1948 году в лагерях, о повальном, длительном расколе среди блатных. Кульминацией двухлетней послевоенной резни стал новый ритуал. Бывший орденоносный штрафник по кличке «Король», войдя в доверие к тюремному начальству, объявил ортодоксальным ворам новую войну. Он ввел ритуал целования ножа — знак принадлежности к новому воровскому закону, который допускал в блатную власть воров, пошедших на тот или иной компромисс. Тех, кто отказывался, беспощадно калечили и убивали. В том же 1948 году начал свой первый срок Василий Бабушкин — будущий знаменитый Вася Бриллиант, самый последовательный сторонник воровских правил, «хранитель истины». Его сроки будут накладываться один на другой, пока не вытянутся в сорок лет отсидок и побегов. Он станет последним вором в законе сталинской закалки, почти в одиночку подчинявшим своей идее целые поколения уголовников. По сути, его моральный кодекс «настоящего» вора — сплошной запрет. Нельзя иметь семью, нельзя иметь работу, нельзя сотрудничать с властями, нельзя манипулировать деньгами. В 1986 году его таинственным образом убьют в Соликамском исправительно-трудовом лагере «Белый лебедь». Свободы и власти, которые давал принцип не иметь, стало недостаточно. Новое бандитское поколение потребовало свободу иметь. Началась революция беспредела и без правил. А в тех далеких 1945—1947 годах Митин отбывал срок, стоя над первой кровавой трещиной, которую дала еще недавняя сплоченность воровских авторитетов. Ведь тюрьма — такое же общество, только закрытого типа. Лагерь сделал его бандитом? После тюрьмы он жил честно и прямо еще два с половиной года.

...В 2000 году в Красногорске соорудят памятник солдатам штрафных батальонов.

Из тюрьмы Митин вынес умение постоять за себя, презрение к уголовникам и твердое намерение никогда не оказаться за решеткой. Он даже отказался от татуировок. Из разговоров с зеками он хорошо усвоил и запомнил — так, на всякий случай: за решетку попадают или от пьяных трат, или от милицейских наводчиков. Когда в руках банды появятся большие деньги, он первым делом запретит своим экстравагантные выходки и любые контакты с уголовниками. Это и держало их на плаву так долго. Митин оказался прав: нарушение именно этих двух правил привело банду к краху.

Он вернулся домой в сентябре 1947 года, за три месяца до денежной реформы. Под Новый год люди гадали, хватит ли хлеба. Но опасения оказались напрасны. Открылись новые магазины. В Красногорске особенно выделялся гастроном № 1, первый коммерческий магазин, где всегда можно было купить свежие продукты, включая мясо. Холодильником служили глыбы льда с опилками, которые смораживали зимой.

Однако далеко не все красногорцы могли позволить себе покупки в этих магазинах с одуряющими запахами свежего хлеба и пирожных. «Для нас, мальчишек, это было большим испытанием...» — вспоминает красногорец Лев Веселовский. После изнуряющей работы в Бирске, голода в военном Красногорске и тюремной баланды Митин забыл вкус еды. Московские и красногорские рестораны гудели и манили, а денег не было. Отец зарабатывал мало, мать сидела дома с тремя детьми. Обратно на КМЗ Ивана не приняли, но он добился места на закрытом заводе № 500 в Тушине.

Тушино тех лет... Оборонные заводы, аэропорт, знаменитые праздники авиации. В 1948 году над тушинским летным полем впервые взлетел малый вертолет Ка-8, который в народе называли «летающий мотоцикл». На заводе № 500 работало около сорока немецких специалистов, разрабатывающих дизельное топливо, там же прошли испытания первого реактивного двигателя Як-15. В те годы в инструментальном цехе этого завода работал будущий герой футбола Лев Яшин. Он поступил на «пятисотый» совсем еще юношей, вернувшись из эвакуации (отец Л. Яшина работал на оборонном заводе), и скоро стал играть за заводскую футбольную команду. Похожие жизни, такие разные судьбы. Митин быстро приобрел крепкую репутацию на «пятисотом», но проработал там недолго — его взяли на военный завод № 34 в Красногорске. Этот оборонный завод официально числился воинской частью 13813 и был очень строг в отношении кадров, так как находился в компетенции Министерства авиационной промышленности. Только что прошло дело авиаторов. В 1946 году Василий Сталин, командующий ВВС Московского военного округа, обвинил маршала Новикова и наркома Шахурина в поставке неисправных боевых самолетов во время войны. В результате во время военных вылетов почти 40 процентов аварий произошло именно по этой причине. Новикова и Шахурина приговорили соответственно к пяти и семи годам заключения. Министр госбезопасности Абакумов лично выбивал из них показания.

Арест двух важнейших лиц советского авиастроения заставил особо призадуматься руководство самолетостроительных и ремонтных заводов. Значит, победителей все-таки судят, и еще как. Алексей Шахурин, лично назначенный Сталиным на пост наркома авиационной промышленности еще в 1940 году, не раз докладывал в Ставку и Главную инспекцию по качеству об ужасающих условиях, в которых приходилось поднимать авиапроизводство в Сибири. Ежедневно рано утром собранные самолеты передавались на летно-испытательную станцию, а в цеха уже поступала очередная партия моторов, фюзеляжей и крыльев. На нескольких моторостроительных заводах получался брак в цехах крупных отливок из-за плохого снабжения необходимыми металлами.

В леденящую стужу многие самолеты стояли под открытым небом, а в дождливую оттепель на истребителях начинала коробиться фанерная обшивка. В 1943 году были донесения о случаях, когда обшивку в полете срывало. Как выяснилось позже, лаки и краски содержали недоброкачественные заменители. Сталин потребовал немедленного ответа, и уже через десять дней ему было доложено, что срочно созданные ремонтные бригады устранили все дефекты.

На заводе № 34 хорошо усвоили уроки 1946 года. Технологический процесс изготовления агрегатов самолетов был отлажен до последней детали. В цехе главной сборки деталей авиамоторов какая-либо подгонка просто исключалась, во всех ремонтных мастерских были специалисты высокого класса. Серьезно относились и к условиям работы, охране труда. Ведь любая производственная ошибка могла приобрести политическую окраску. Поэтому не только работоспособность, но и личная характеристика потенциального рабочего имели большое значение. Квалифицированных специалистов пытались переманить с КМЗ — на 34-м была высокая зарплата.

К этому времени Митин уже был токарем высшего, шестого разряда, и о его тюремном стаже в 17-18-летнем возрасте предпочли забыть. Он стал мастером смены и почти перед самым арестом был представлен к ордену Трудового Красного Знамени.

В конце 40-х годов в Красногорске (как, впрочем, и в МУРе) транспортные средства были крайне скудны. Весь Красногорский угрозыск обходился одной машиной, велосипедом и парой лошадей для перевозки сена и заготовки дров. Выручал опять же завод. Его автопарк включал машину «скорой помощи» и даже ЗИС-101.

Но Митину удалось раздобыть трофейный мотоцикл БМВ с коляской, который старожилы помнят до сих пор. Только еще один мотоцикл гонял по послевоенному Красногорску — мотоцикл капитана футбольной команды, любимца и гордости мальчишек. Где и как Митин заполучил железного коня — неизвестно. Но водительское удостоверение ему выдали по всем правилам. Он гонял по городу и охотно подвозил и мальчишек, и девушек, и знакомых милиционеров. Часто видели, как он возился с мотоциклом у своего дома. Иван легко сходился с людьми и еще более легко угощал водкой — сам он пил мало. Многие сотрудники правоохранительных органов Красногорска дружили с ним, даже прокурор.

Так продолжалось и тогда, когда митинская банда наводила ужас на Москву и Подмосковье. Митин настолько уверовал в свою неуязвимость, что в разгар охоты на банду, когда его описание было известно в каждом отделении милиции, он подвез знакомого майора до Управления внутренних дел на улице Горького.

Но это будет потом. А пока, в январе 1950-го, ему двадцать два года. Все вокруг напоминает об отгремевшем юбилее Сталина. Красногорцы едут в Москву на открывшуюся в Музее изящных искусств выставку подарков великому вождю. Портреты Сталина висят над главной проходной Красногорского завода, над Зимним клубом и райкомом партии. Митин въезжал на мотоцикле в Тушино на авиационный завод или к своим друзьям, Болотову и Аверченко-ву, и его приветствовал лозунг «Слава сталинским соколам!», украшавший здание Центрального аэроклуба. Однако лозунги остались для них лозунгами. Они не станут тушинскими соколами. Они превратятся в тушинских воров.

В январе 1950 года Александр Самарин предложил Митину совместный налет. С Самариным и Агафоновым, военнослужащим гвардейской механизированной дивизии, Митин познакомился в Зимнем клубе.

Самарин, бойкий светловолосый парень из Губайло-ва, уже был замешан в темных делах. В феврале 1949 года он собрался с друзьями, Николаенко и Агафоновым, в женское общежитие, но был на мели. Не долго думая он взломал продовольственную палатку в центре города и пришел на праздник с полными руками подарков — шоколадом, колбасой и даже сгущенкой. Вот только 15 литров водки пришлось долго распивать тайком.

Самарин работал гравером на КМЗ, прекрасно знал свою специальность и даже стал победителем социалистического соревнования. Беспалый (два пальца ему когда-то оторвало найденной в лесу гранатой), он к тому же имел на переносице ножевой шрам, полученный в драке. Но тем не менее это не помешало ему влюбиться. Его девушка, Аврора Н., учащаяся фабрично-заводского училища, была испанкой по происхождению. Тогда в Красногорске была целая община испанцев, которых еще детьми эвакуировали в СССР во время войны с Франко.

— В 1937 году в Красногорск привезли около ста пятидесяти испанских детей, — рассказывает Е.П.Масловский. — Они учились в наших школах, потом работали на КМЗ, некоторые играли в составе заводской футбольной команды. Впоследствии один красногорский испанец стал советником посла СССР на Кубе во время Карибского кризиса. Многие вернулись в Испанию, но какая-то часть осталась жить в Красногорске.

Когда лучший друг Самарина, Агафонов, познакомил его с Авророй, двадцатилетний Самарин сразу «погиб». А через несколько месяцев Авроре пришлось уехать в Харьковскую область, в город Изюм. Там находился завод оптического стекла, и нескольких красногорцев, в том числе и испанцев, перевели туда на работу. В разговоре с Митиным Самарин сказал, что хочет перебраться вслед за Авророй на Украину и жениться. Позарез нужны были деньги. Самарин был сильно влюблен и не хотел откладывать — ни поездку, ни деньги. После первого же ограбления, 26 марта 1950 года, он сделал, как сказал: уволился с КМЗ, купил на 11 тысяч рублей облигаций государственного трехпроцентного внутреннего займа и выехал со своим «приданым» в Харьковскую область.

Однако город Изюм не уготовил ему сладкой жизни. После недолгого проживания в общежитии, по наводке или случайно, в его комнату пришел с обыском сотрудник милиции. Он понял, что попался, — даже если он отведет подозрение в краже, с оружием дело обстояло хуже. Еще в Красногорске, пожалев расстаться с наганом, Самарин спрятал его в чемодане.

Обнаружив деньги и наган, милиционер приказал Самарину собираться в отделение. Лихорадочно соображая, что делать, Самарин тянул время и, собираясь, незаметно вытащил из-под подушки пачку в пять тысяч рублей, которую держал отдельно, на всякий случай. Теперь этот случай представился.

—    Слушай, друг, помоги, а? — обратился он к милиционеру. — Выброси как-нибудь ствол, пока везут. Возьми вот, тут пять кусков.

«Друг» взял деньги и задумался.

—    Ладно, сделаем.

Для Самарина забрезжила надежда. Сделка состоялась.

Но когда в отделении милиции вскрыли чемодан, наган лежал на месте.

Напрасно Самарин объяснял, что нашел его еще во время войны, на берегу реки. Приговор был такой же, как в свое время у Митина, — пять лет лагерей. Амнистия по статье «хранение огнестрельного оружия» наступит только 27 марта 1953 года, но уже ничего не сможет изменить. На нем будет несмытая кровь сотрудника милиции.

Так закончилось это гибельное тройное знакомство. Как у Высоцкого — «встретились, как три рубля на водку, и разошлись, как водка на троих». А посередине — смерть.

Несколько месяцев 1950 года совместные с Самариным и Агафоновым налеты принесли Митину легкие деньги и новый интерес. Он чувствовал, что к прошлой жизни ему уже не вернуться, а для будущей одного пистолета казалось мало. Как-то в Тушине, понаблюдав за одним военным в пивной, он завел с ним разговор и сразу выложил, что он от него хочет. Опасная сделка состоялась уже через несколько дней, без знакомства и рукопожатия, по принципу ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Почистив и отстреляв пистолет, Митин убедился, что он технически исправен и не подводит в стрельбе.

Он научился не видеть людей во время грабежей, и через год уже стрелял в любого при малейшем сопротивлении, будь то вооруженный военный или случайная свидетельница. Несмотря на опасность обнаружения, пистолет стал Митину почти физически необходимым. Он не подходил близко к людям. Он был высок и силен, но при малейшей опасности защищался пистолетом, хотя мог вышибить дух из любого, не лишая жизни. Это не было жаждой крови, как с легкостью было сказано в передаче НТВ о «Черной кошке». Генерал-майор Арапов спокойно и прагматично объяснил их жестокость тем, что они боялись попасться, потому что многим рисковали. Однако трагедия была в том, что оружие давало не только чувство превосходства, безнаказанности и скорости. Оно держало дистанцию между грабителями и жертвами. Выстрелить было легче, чем ударить по лицу.

После первого убийства попадаться было нельзя, никто бы не отделался легким сроком. Они были слишком на виду, и в случае ареста одного остальным был один путь — стать вне закона. Митин был готов стрелять не только из страха потерять свободу. Он не хотел уходить в уголовный мир, он никогда не считал себя его частью. Шок от первого тюремного срока ушел глубоко. В подсознание, под кожу. Митин предпочел убить, чем быть схваченным с пистолетом и сесть в тюрьму на пять лет. Но отказаться от налетов он не хотел. Проработав на оборонном заводе, выжив в лагере и накормив пятерых членов семьи, он решил, что наступило его время.

Митина часто видели в длинном кожаном пальто. Несколько раз перед ограблением он менялся им со своими подельниками, чтобы запутать возможных свидетелей. Милиция продолжала искать белобрысого (Самарин) высокого (Митин) бандита в кожаном пальто (Митин, Агафонов, Аверченков). Кожаные пальто всегда хранили в себе запах власти и силы. Митинская кожанка стала его рабочей одеждой — в ней ограбление превращалось в операцию, уголовное преступление теряло низменность и банальность и становилось проверкой на смелость. Мы — не воры. Ворыне мы.

Как-то Петр Болотов, приятель Митина по Тушину, решил расслабиться перед поездом на станции Опалиха и зашел в пивную. Не успел он усесться в углу с водкой и пивом, как с шумом распахнулась дверь и в зал вломились двое молодых людей. Первый, высокий, обвел толпу пистолетом ТТ. Болотов и налетчик сразу узнали друг друга, но виду не подали. Митин прошел к кассе и, пригрозив кассиру оружием, потребовал деньги. Когда они скрылись, Болотов еще долго не выходил на станцию. Это был единственный случай, когда Митин стоял на краю. Болотов был намного старше, уже женатый, член партии с 1944 года. На заводе он был тысячником, стахановцем (перевыполнял план аж на пятьсот процентов) и был награжден именными часами. Но самое главное — его не связывала дружба с Иваном. Самое время было проявить гражданский долг и пойти в милицию. Но в голове у него было другое. Он догадался, что произойдет.

На другой день Митин приехал к нему, намекнул, чтобы тот не болтал языком, а заодно предложил войти в долю. Сорокалетний Болотов вошел, и не один раз. Митин разбирался в людях. Он знал, кого можно превратить из свидетелей в соучастников. Болотов оказался полезен вдвойне — у своего родственника Семихатова, капитана армии в отставке, он брал «напрокат» оружие. Налеты привлекали его как своеобразный второй фронт — Болотов не испытал солдатской жизни, так как военный завод давал бронь. Нападение, риск, оружие придавали остроту его устоявшейся жизни. Это одна из неточностей передачи НТВ о «Черной кошке». Фронтовиком Болотов не был, да и по натуре был трусоват. И никакого опыта он передать не мог. Войдя во вкус левых денег, Болотов осмелел и вскоре открылся своему другу Аверчен-кову. Он почувствовал себя щедрым, хотел поделиться опытом с молодым парнем, хорошим рабочим на не очень хорошей зарплате. Он предложил ему войти в банду.

— Зачем ты работаешь в две смены? Можно взять магазин и иметь деньги.

Аверченкову, у которого в двадцать два года уже были и жена, и туберкулез правой ключицы, никогда не приходило в голову преступать закон. Но Болотову, старшему товарищу и коммунисту, он доверился:

— Вообще-то я еще пацаном нашел пистолет...

Спрут распускал свои щупальца. Вскоре Митин подружился с Агеевым, другом детства Аверченкова. Общительный, привыкший к деревенской работе, Агеев готовился к службе в армии и мечтал о карьере военного летчика. В недалеком будущем его армейское командование отметит его «отличную успеваемость и дисциплину». Такого же мнения о нем был и Митин — спустя некоторое время он открыл ему план следующего налета.

Но Агеев отказался в нем участвовать. Близко зная всех троих, он бы никогда их не выдал, но Митину этого было мало. Он хотел «повязать» Агеева, чтобы обезопасить и себя, и остальных. Так в двадцать два года Агеев стал и винтиком, и орудием этой бандитской машины.

Еще одним подельником Митина стал Николаенко, у которого были свои счеты с законом. В двадцать два года он сел в тюрьму за какой-то акт хулиганства (правда, свою виновность по первому делу он всегда отрицал). Отсидев полтора года, он вернулся в Красногорск, несмотря на запрещение проживать там после освобождения. Штамп о судимости, вытравленный в паспорте, закрыл ему рабочие места в родном городе. В отличие от Митина, у которого была прописка после освобождения, Николаенко долго мыкался по инстанциям и даже ездил в деревню Сталинскую Саратовской области, на место своего рождения, чтобы как-то оформить свою свободную жизнь. Постоянный отказ прописать его в Красногорске, отсутствие работы и денег окончательно запутали его ситуацию. С Митиным он почувствовал себя при деле, у него нашел поддержку. Но долго гулять на свежем воздухе Николаенко не пришлось — уже летом 1952 года его взяли вторично, за нарушение паспортного режима, и отправили в Петрозаводск за новым сроком. Генерал-майор Арапов, много повидавший в своей жизни, считает, что это был хитроумный замысел.

—    Он мог избежать второго ареста. А поступил так, чтобы его не накрыла более тяжелая статья — вооруженный грабеж, а то и похуже. По-другому выходить из игры он не хотел. А так вышел бы из тюрьмы чистый, как из бани. И действительно... вот чутье! Ушел из дела накануне самой кровавой осени, соучастия в четырех убийствах.

Живя в постоянном риске — хотя только при аресте он осознал масштаб разыскной работы МУРа, — Митин не мог завязать крепкой мужской дружбы с кем-либо, не способным на то же, что и он, не вовлеченным в то же, что и он. Слишком опасная тайна присутствовала в его жизни. Если он с кем-то и сходился, то сразу ставил его на входе. Попасть в этот тесный круг было нелегко, но выйти из него почти невозможно — как на оборонном заводе. По-блат-ному, «вход — рубль, выход — два». Но все-таки Митин жил среди людей, и сам с легкостью приходил на помощь. Он не забыл, как однажды был настолько беден, что одолжил у знакомой девушки мелочь на пиво — угостить друзей. После этого он часто помогал ей, а когда у него появился мотоцикл, подвозил, иногда по ее просьбе, иногда по собственному желанию. После ареста Митина она отказалась давать показания против него.

—    Хороший он парень. А больше ничего не знаю.

Григорьев, ровесник Митина, знал его еще с 1943 года, когда они работали в одной бригаде на КМЗ. Уже женатый, он все-таки попал под митинское влияние. Приехав в краткосрочный отпуск (Григорьев в это время служил в армии), он согласился поехать с Митиным в Москву. Тот ничего не говорил Григорьеву о подлинной цели поездки, но тем не менее знал, что старый знакомый их не сдаст, даже если откажется участвовать в налете. Добравшись до места, Митин щедро угостил его водкой, намекнул, что у него с Самариным есть одно дело в магазине, и уже у дверей протянул Григорьеву пистолет. С водкой дело сладилось. За то, что он стоял на входе, Григорьев получил свою долю — двадцать две тысячи рублей — и покорно вернул Митину оружие. На суде он отрицал участие в ограблении, уверяя, что не знал, какое дело имел в виду Митин, приведя его к магазину. На вопрос прокурора Митин отрезал:

—    Он знал, на что идет. Для какого еще дела нужен револьвер?

Григорьев взял деньги — значит, по понятию Митина, он вошел в банду на равных. После ограбления, услышав позади выстрелы, Григорьев испугался, по его словам — переживал. В ту же ночь он снова прибегнул к крепкому средству сладить с нервами и смятением — алкоголю. Придя утром к Митину, он попытался выяснить, что произошло.

—    Сходи в милицию — там скажут, — ответил Митин, чинивший мотоцикл.

На суде Митин рассказал об этом иначе:

—    Он просто напился и требовал мой мотоцикл прокатиться. Я отказал и в драке разбил ему лицо.

Митин частенько выкладывал то, что думал, как бы это ему ни вредило, и ломал, как карточный домик, все попытки остальных изменить картину прошедших событий.

Ограбление тимирязевского магазина должно было стать боевым крещением Григорьева, первой ступенькой на пути бандитской карьеры, но собственные военные погоны все-таки удержали его. Митин, напротив, с каждым новым преступлением снимал с себя все больше моральных ограничений. Он забывал — или хотел забыть, — что было у него в душе после первой пролитой крови. Может быть, в нашем народе называют убийц душегубами не потому, что они отнимают чужую душу, а потому, что губят свою.

Аверченков признался потом, что боялся Митина, хотя, узнай об этом сам Митин, он бы сильно удивился — с Аверченковым они прошли огонь и воду и полностью доверяли другу другу. Однако не всегда было легко соблюдать эту круговую поруку, основанную на мужской дружбе и общих преступлениях, презрении к доносительству и страхе разоблачения. Агеев начал восставать и несколько раз отказался участвовать в налетах. В конце 1952 года Аверченков, мучимый предчувствиями, запутавшийся, напуганный убийствами на Лиственной и Ленинградской, решил уволиться и уехать вместе с женой — разорвать по-другому этот порочный круг он не решался.

mamonova-024

Ореховый зал в ресторане Прага. Начало 1950-х гг.

Митин, Николаенко и Лукин были мозговым центром банды, умели подчинять себе остальных, даже без угроз. Несмотря на страшное двойное дно своей жизни, внешне Митин обладал спокойным нравом и выдержкой. Его «авторитет» умел погасить драку на стадионе и остановить столкновения внутри его собственной бандитской команды. Ведь их уверенность в завтрашнем дне — деньги — нередко приносила больше проблем, чем удовольствий. Опасно было все: слишком много пить, слишком много есть, слишком много покупать, слишком много тратить. Приходилось следить за каждым своим шагом. С самого начала Митин жестко потребовал от членов банды крайней осторожности в тратах и контактах.

Но Москва была рукой подать, готовая скрыть и покрыть в случае необходимости. Она удовлетворяла потребности и грубых, и тонких ощущений. Со временем Митин стал уходить от своей прежней жизни все дальше. Уверенный в своей неуязвимости, он сам перестал быть аскетом и все чаще проводил выходные в «Метрополе», «Савойе» и «Астории». А в один прекрасный понедельник Митин не смог встать на работу. Сознавая возможные последствия — ведь увольнение с «оборонки» означало потерю репутации, легальной зарплаты, «крыши», — он в тот же день разыскал приятеля из красногорской милиции, и тот спас положение, выдав ему справку о том, что вызывал его по делу. Чтобы удержать водительские права, Митин стал дружить с автоинспекцией. Однако осенью 1951 года это его не спасло, когда, выпив, он не справился с управлением своим мотоциклом и разбился. Его правая рука плохо заживала после аварии, и Митина направили в ялтинский санаторий. Но, видимо, врачи перестраховались. Травма не помешала ему перед поездкой ворваться в тушинский магазин и снять кассу на 11 тысяч рублей.

Спустя много лет друг генерал-майора Арапова, Э.С. Котляр, был свидетелем откровенного разговора с одним осужденным, который пытался объяснить это противоречие, эту странную двойственность своей жизни, свою рабскую зависимость от нее.

— Вообще я человек не злой, люблю по душам поговорить... Но вот когда выхожу надело, все во мне переворачивается, заклинивает, сам себя не узнаю, вроде и не я вовсе. Откуда что берется — и злость, и хитрость, и никакого страха. Я сам по себе, волк одинокий, и тогда лучше мне не мешать.

Неизвестно, что творилось в голове Митина, однако банда быстро набирала силу. Летом 1952 года он положил глаз на своего приятеля Коровина, который тоже жил на Брусчатом.

Коровины вернулись в Красногорск в 1948 году, после затянувшейся эвакуации. Вновь организованный оптический завод с большой неохотой соглашался отпускать новых специалистов из Новосибирска домой. Даже если они, как Коровин, работали на КМЗ с тринадцати лет. В те годы получить работу на оборонном заводе было легче, чем расчет.

Когда осенью 1941 года все основное производство КМЗ было погружено в эшелоны и двинулось в Новосибирск, Коровины уехали вместе со всеми рабочими завода. В Новосибирске под выпуск прицельной и наблюдательной техники был отведен Институт военных инженеров. Однако помещение надо было расширять, чтобы внести станки. Пришлось долбить стены и увеличивать проемы. Сибирская зима вовсю гуляла в здании, пальцы немели. Рабочие, включая женщин и подростков, работали в продуваемых помещениях, при самодельных обогревателях: с одной стороны — железная бочка, приспособленная под печку, с другой — проволока, намотанная на два кирпича. Одна из работниц-оптиков вспоминала: «Многие кашляли, приходили на работу с температурой. Но надо было работать. Выпуск танков и самолетов стал нарастать, нужны были прицелы. Все для фронта — так и жили».

Несмотря на отчаянные условия и человеческие утраты, уже через несколько месяцев завод в полном объеме выполнял государственный заказ.

Среди прошедших через адовую работу в тылу был и Коровин — стахановец, которому не было еще и восемнадцати лет. Из Новосибирска он привез медаль «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны» и сразу устроился работать на КМЗ. Его продукция с личным клеймом шла прямо на склад, минуя ОТК. Как Лукин и Базаев, он увлекался спортом и играл за заводскую футбольную команду.

Уже во время следствия Владимир Арапов спросил Митина, зачем тот привлек к делам Коровина, несмотря на достаточно крепкий состав сообщников. Митин ответил, что ему нужен был человек для более рискованных налетов, причем человек достойный, проверенный, с правильной сущностью.

...Второго ноября 1952 года Коровин, очнувшись после ужасной ночи, когда был убит лейтенант Грошев, понял,что теперь он повязан крепко, намертво. И его семейная жизнь, только начавшаяся в январе 1953 года, оборвалась быстро. Медовый месяц закончился грубым и холодным пробуждением — арестом за участие в групповом бандитском нападении с убийством.

В 1952 году Митину исполнилось двадцать пять лет. В эту темную душу пробивался свет: уже второй год он встречался с учащейся фабрично-заводского училища Валей. Когда он увозил ее в парк или за город на своем двухцилиндровом черно-сером волке, девушка смотрела на него как на Ивана-царевича. Вероятно, тесная жизнь в коммуналке и его собственная жизнь — от пропасти к пропасти — отводили мысли о совместной с ней жизни. Но как только его отец выстроил собственный дом, Митин сказал ему, что собирается жениться.

Новый, 1953 год он встречал с Валей. Гуляли весело и шумно, смеялись, строили планы на будущее. Других же он этого праздника лишил. В четырех московских семьях стыло горе. Там не зажигали елки, и только стояли в черных рамках фотографии тех, кто навсегда остался в ушедшем году.

На девятый день нового года Митин вышел на свое последнее дело — достать для Николаенко деньги влагерь. Вскоре вместе с отцом Николаенко он проводил на вокзал Базаева и Лукина, уезжавших в Мурманск. Из станционной пивной за ними спокойно наблюдали двое мужчин в штатском, но с военной выправкой. Они уже знали о них все и, вероятно, жалели отца Лукина, сотрудника милиции, которому вскоре придется провожать сына на зону.

История Лукиных непростая. В начале войны семья уехала в Новосибирск, а после эвакуации перебралась на Украину. Однако на новом месте жизнь не сложилась сразу. Старший сын, Вячеслав, попался на краже из школьного буфета и получил трехлетний срок в исправительной колонии.

В этот страшный, неурожайный 1947 год вся Украина голодала. Но несмотря на тяжелейшую продовольственную ситуацию, Никита Хрущев приказал колхозам свезти остатки хлеба на государственные заготовительные пункты. Люди ели «затеруху» — мелко протертое тесто, которое сыпали в кипящую воду. В колонии положение было еще хуже, и Славка Лукин довольно скоро понял, что если он не сбежит, то просто-напросто умрет.

После побега он вернулся в Красногорск, куда вскоре переехали его родители с его младшей сестрой. Они поселились в одном из барачных домов на Теплом Бетоне. Сегодня красногорцев уже не удивить этим необычным названием. Еще перед войной трест «Теплобетон» строил за-

вод и временные помещения для рабочих. Теплый бетон — это также и состав материала, из которого строили в зимнее время. Так как бараки были временными, в них был минимум условий. Однако один из них все же приспособили под клуб с киноустановкой и разместили библиотеку. У въезда в Теплый Бетон, под часами, работала булочная.

Вячеслав Лукин был толковым и спортивным парнем. Ему прочили большую карьеру в хоккее. Кроме того, он работал в мастерских одного из московских НИИ и поступил в школу рабочей молодежи. Учился блестяще. Зачетная ведомость до сих пор хранит свидетельство о его высших экзаменационных баллах по геометрии, истории, географии, немецкому языку и, конечно же, по Конституции СССР. И все это, как говорилось тогда, при отличном поведении. В 1952 году он успешно сдал экзамены в престижный Московский авиационный институт. Среди своих сверстников и людей постарше он пользовался большим уважением.

Но, как известно, каждая семья несчастлива по-своему. В семье Лукиных произошел разлад, и скоро Вячеслав стал остро ощущать отсутствие отца.

Осенью 1951 года он зашел с Николаенко в пивную у стадиона «Зенит». Заметив Митина, который только что вернулся из Ялты, Николаенко окликнул его и познакомил с Лукиным. Митин, под два метра ростом, на пять лет старше, и невысокий, худощавый Лукин с поразительной легкостью нашли общий язык и стали близкими друзьями задолго до того, как их повязало первое преступление. Лукин, Лука, как его называл Митин, не скрыл от него побег из колонии. В свою очередь Митин открыл Лукину историю своей первой судимости, хотя поостерегся рассказывать о недавно совершенных налетах. В отличие от тех, кого он с легкостью брал на дело, Лукина, который был ему ближе всех, он долго не вовлекал в преступления. Несмотря на то, что Митин был старше и уже имел преступлений «на вышку», не он, а Лукин первым вызвался на совместное дело. И после трех месяцев молчания Митин наконец раскололся. Теперь Лука стал его правой рукой, в нем Митин нашел человека, который был с ним на равных. После первых же налетов он понял, что не ошибся. В свои двадцать лет Лукин умел не только пить водку, но и стрелять.

Лукин был уважителен с девушками. Серьезное чувство связало его с красавицей Зоей, которую он скоро назвал своей невестой. Оберегая и ее, и себя, Лукин избегал покупать дорогие подарки, и на день рождения подарил ей духи «Красная Москва».

До ареста ему оставалось десять дней.

Митин не ночевал дома уже два дня. Аверченков несколько раз приезжал к нему в Губайлово и не мог застать. Снова приходил и снова ждал. Митин появился глубокой ночью 13 февраля, трезвый и в хорошем расположении духа. Поговорив немного, оба легли спать в его комнате. В шесть часов утра в дом ворвались сотрудники милиции. Под подушкой у Митина был наган, но он даже не успел открыть глаза, как четверо милиционеров навалились на него и надели наручники.

Группа майора милиции Сергея Дерковского сработала чисто, без стрельбы. Накануне в коридоре МУРа он вытянул длинную спичку — ему выпало брать Митина.

География арестов не ограничилась Красногорском. Болотова задержали в Тушине, Семихатова — в Москве, Агеева — на Украине. Потрясенные родные смотрели, как

арестованные шли под конвоем сквозь черно-белые зимние дворы и исчезали в милицейских машинах. В дороге Аверченков ожесточенно думал, кто мог их сдать, и в конце концов остановился на своем лучшем друге, Агееве, который уже больше года служил в военно-морской авиации. Никто из преступников не представлял, какая долгая, извилистая дорога вывела уголовный розыск на их след.

В Красногорском отделении милиции не было такого количества отдельных комнат для допросов. Обвиняемых сразу доставили на Петровку, 38, и поместили во внутреннюю тюрьму. Как раз уложились к совещанию ответственных работников МГБ, которое созвал министр госбезопасности Семен Игнатьев 14 февраля.

В операции по задержанию участвовало около пятидесяти сотрудников милиции, включая красногорский угрозыск. Владимир Арапов был в группе подполковника Игоря Скорина, бравшей Лукина.

Отец Лукина, сотрудник милиции и коммунист, от свалившегося на него потрясения и позора попал в психиатрическую больницу. На суде Лукин-младший с мстительной прямотой заявит: «Если бы отец жил с нами в последний год, ничего бы не случилось. Он бьш очень строгий и не допустил бы, чтобы я встал на путь преступлений».

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить