1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

ГЛАВА 1. КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ

Работу над этой книгой я начала сразу с трех глав, как массовое наступление. Однако с каждой новой страницей истории МУРа и уголовного мира стали уводить меня на одно десятилетие раньше бандитского дебюта митинской «бригады» в 1950 году. И в утробе каждого десятилетия я обнаруживала факты и судьбы, которые так и просились на свет. В конце концов они свились в четвертую главу и стали своеобразной предысторией — об уголовных красках на полотнах советской жизни. Начнем издалека.

Революция 1917 года пыталась стереть грани не только между городом и деревней, изобилием и нищетой. Она стерла грани между законопослушным и блатным состоянием. Катастрофически быстро менялось само понимание преступления. Те, кто еще вчера считался благонадежным гражданином — зажиточные крестьяне, интеллигенция, духовенство, даже герои Гражданской войны, — с легкостью подпадали под уголовную статью. В России тюремный и воровской лексикон всегда «подзаряжает» речь городских романтиков и интеллигентов, приводит в чувство скучную речь политика, придавая разговору холодок цинизма и иронии, а главное — краткость. Только в русском языке ругательство сука применяется к мужчинам — и только в России блатные кололи (а может быть, и продолжают колоть) на себе профиль Сталина, руководителя того самого государства, которое их посадило. Мы к этому привыкли. Но представить себе британского вора или скинхеда, который наносит на себя профиль Черчилля или Маргарет Тэтчер...

В фильме «Голод», потрясшем Каннский фестиваль в 2008 году, мне запомнилась парадоксальная (для русских) фраза английской «железной» леди: «Преступление — это преступление и только преступление. Не существует преступлений по политическим мотивам». У нас всегда было наоборот — любую кражу или халатность так и хотелось облачить в одеяние политического злодейства.

В 1921 году Ленин посеял семя будущего уголовного и морального кодекса Страны Советов. Сформулированная им расстрельная статья применялась с быстротой молнии к политическим врагам, а уголовников обходила стороной. Уголовные преступления вызывали ужас, политические — ненависть. Уголовные преступления воспринимались как стихийное бедствие, а более опасным для власти считался интеллектуальный протест Не так давно я пролистывала книгу «Написано в тюрьме. XX век. Россия» и натолкнулась на страницу, где нашла подтверждение поразительной живучести этого принципа. Следующая сцена состоялась не в 1920—1930-е годы, и не в годы «холодной войны» или застоя. Дело происходило в 1985 году в Матросской Тишине. Адвокат писателя-диссидента Феликса Светова размышляет в его присутствии:

— Насколько приятней иметь дело с убийцей, насильником, вором. Да я лучше б десять таких дел оформила, чем с вами...Там все наглядно, как у людей. Обозлился — за нож, хочется выпить, а денег нет. Все понятно. А вас понять нельзя, да я и не хочу.

Уже в первые годы революции Красная армия пыталась привлечь на свою сторону блатных. В Гражданскую войну уголовный элемент не раз становился соучастником большевиков в военных действиях. Мишка Япончик, король одесских бандитов, по приказу самого Котовского принял бой с петлюровцами, сформировав из преданных ему бандитов революционную дивизию (кстати, Котовский в свое время тоже руководил бандой налетчиков). Но как ни пытался Мишка Япончик оставаться королем, лидер криминального мира превратился в пешку в чужой игре. Красные использовали его отчаянных, умелых подельников просто как смертников штрафного батальона, как пушечное мясо в спровоцированном и заранее обреченном бою. Удача Мишки Япончика сразу закатилась, и при первой же его попытке оторваться от ленинского текущего момента он был расстрелян вместе со всей уголовной армией.

Блатной мир получил хороший урок и яркий пример того, кто и как теперь правит бал. Одному близкому соратнику Япончика была сохранена жизнь — не из милосердия, а в интересах дела революции. И в 1925 году он оправдал доверие ОГПУ. По недавней версии, именно бывший подельник Япончика в упор застрелил Котовского, который к тому времени стал неугоден новому строю. Хотя новые политические цели достигались старыми бандитскими методами, уголовники поняли: это уже не их война.

Так разомкнулись 1920-е годы. К 1922 году, спустя четыре года после того, как уголовный розыск стал самостоятельной службой органов внутренних дел, в 350 русских тюрьмах находилось 80 000 заключенных (данные из архивов известного историка генерал-полковника В.Ф.Нек-расова). Через тридцать лет, в марте 1953 года, Берия сделает доклад о положении в советских лагерях (а уж он-то знал о них все) и с профессиональной гордостью подтвердит существование двух с половиной миллионов заключенных, среди которых политических — триста тысяч. Гигантский рывок. Но, забегая вперед, скажу, что в современной демократической Америке за решеткой находится почти столько же: два миллиона триста тысяч.

И снова спустимся на русскую землю. Главный принцип воровского этикета Япончика — «делись!» — был заменен на новый: «не иди против системы — и система тебя не тронет». В какой-то мере это стало своеобразным непротивлением злу насилием. Дескать, не истощай запас насилия попусту — в жестокой уголовной среде он тебе еще пригодится. Бандитские группы, имевшие и деньги, и влияние на местный воровской порядок, были прагматичны. Большевики победили — значит, победил сильнейший. Так тому и быть.

Этот принцип стал заповедью Натана Френкеля, активного участника банды Мишки Япончика. Бывший уголовник и фарцовщик станет таким же активным участником советской жизни и даже получит три ордена Ленина. Из черного лагерного подземелья он рванул прямо по вертикали к свету, на самый верх советского управления.

В свое время Натан Френкель был искусным контрабандистом. Хотя его привел на нары собственный размах, способность к размаху и вывела его из тюрьмы. В 1924 году он избежал расстрела благодаря особому решению, принятому на самом верху. Почему? Вероятно, он уже тогда стал нужен как теневой предприниматель и знаток криминального мира. Ведь он и за решеткой не сидел сложа руки. Для начала Натан Френкель предложил тюремному начальству Соловков организовать артель по пошиву кожанок, потом горячо взялся строить жаркие бани, а вскоре пошел еще дальше. Свои соображения о том, как эффективно использовать труд заключенных, он отослал в высшую инстанцию — в Кремль. В результате государство стало с пользой ворочать огромным людским сырьем: не просто дешевая, а бесплатная рабочая сила стала использоваться для масштабных государственных проектов. А двигателем индустриального прогресса оказался хитрый, находчивый зек, умеющий не только выживать, но и выживать с пользой. Самая амбициозная стройка Сталинской эпохи — Беломорско-Балтийский канал — результат гениальной безнравственности Френкеля, оказавшейся как нельзя ко двору, к месту и ко времени. Он смекнул, что сейчас государство не протянет руку помощи бывшему бандиту — государство протянет руку за помощью. И новый начальник Натан Френкель эту помощь предоставил. Уж он-то хорошо знал блатной мир, его силу и слабости. Эта стройка проглотила многих крепких, видавших виды воров и убийц, не говоря уже об обычных смертных — жертвах политических чисток.

Но иногда в смертельной воронке Беломорканала разворачивались удивительные судьбы. Из обреченного мира отверженных все-таки вылетала искра. Одна из таких судеб — редких, хотя и не уникальных для 30-х годов — достойна отдельного рассказа.

В моем доме живет солнечный портрет обнаженной девушки. Крым, 1938 год. Она сидит у самодельного зонтика, оберегаемая густой южной флорой. Это не студийная постановка. И не просто портрет. Сама жизнь, нежная и таинственная, полная чувственных живописных оттенков, воздуха, света, вторгается в душу. Эта картина со мной уже много лет. Автор этого чуда — народный художник России Степан Ильич Дудник. В 1994 году, когда я работала с художниками послевоенного поколения, мы встретились в его просторной студии на Чистых Прудах. Показывая на одну из поздних работ, выполненных по стеклу, Степан Ильич вытянул руку, и из-за кромки правого рукава рубашки зазмеилась искусная татуировка. Должна сказать, что я уже находилась под обаянием этого человека, внешне очень напоминавшего Пикассо. Татуировка заинтриговала, уводила в далекое, трагическое время. Такой известный художник вряд ли сделал бы себе наколку в зрелом возрасте.

Мне сразу вспомнилась судьба еще одного живописца, ленинградца Эдуарда Кочергина. Сын «врагов народа», а ныне главный художник БДТ, член Академии художеств и писатель, он провел, как тогда говорили, «за пазухой у Лаврентия» почти все детство и раннюю юность. Иногда тоска и голод толкали его на побеги и знакомства с умельцами воровских дел. Будучи в спецприемнике НКВД, он увидел потрясающие цветные наколки, покрывающие тело стари-ка-помхоза (когда-то тот продал свое тело японской татуи-ровальной школе, чтобы выкупиться из плена).

«Нательные гравюры — мой первый Эрмитаж» — таким Кочергин увидел в татуировке свободное искусство. Ведь наколки советских заключенных были сделаны грубо, варварски. Заключенные ждали неделями, когда воспаленные руки заживут. Гадали, быть или не быть заражению. От помхоза Кочергин впервые узнал, что тушь, замешанную на спирту, вводят согласно знанию анатомии, не разрушая, а раздвигая кожу, вводя тоненькие иголки. Это искусство помогло Кочергину выжить в колониях. В основном блатные просили его наколоть профиль Сталина. Из песни слова не выкинешь — Сталин был культовой фигурой среди уголовников, ни один политический руководитель ни до, ни после него не украшал собой уголовные тела. Что это было — уважение к силе, к его тюремному дореволюционному прошлому или вера в спасительную силу изображения? Попадаясь в руки милиции, блатные срывали рубашку с груди, надеясь избежать смертельных побоев — кто ж захочет разбить лицо самому вождю? «Ближе к сердцу кололи мы профили...» Не один раз Сталин принял на себя пулю вместе с приговоренными.

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове и на миг заслонили студию на Чистых Прудах. И вот я снова рассматриваю змею-татуировку, пытаюсь вникнуть в значение экзотического рисунка.

—    Какая красота!

Сначала Степан Ильич рассказал немного.

—    Память о Симферополе... — И уже с огоньком: — О Симферопольской тюрьме. Сделали с другом одинаковые татуировки — у него змея на левой руке, у меня — на правой. А потом было дело, отрабатывал на Беломорканале... Проходил, так сказать, перековку. За дело, кстати. Никакой политики.

mamonova-001

Степан Дудник, заключенный Беломорканала — будущий народный художник России. 1933

Позднее я увидела фотографии худенького, смуглого паренька с огромными глазами — он ворочал тачки с песком и камнями. Этот снимок был сделан на Беломорско-Балтийском канале Александром Родченко. Знаменитый авангардист сделал и другие фотографии: Степан в столовой для заключенных, он же — за игрой в карты и, неожиданно, — перед огромным холстом, с кистью в руке. А предыстория такова.

Беломорско-Балтийский канал притягивал не только заключенных, но и свободных художников и писателей. Максим Горький не раз посещал лагеря, начиная с Соловков, где ему довелось встретиться с филологом Дмитрием Лихачевым (будущий академик Д. Лихачев, которого содержали вместе с ворами и мокрушниками, написал в 1930 году, перед отправкой на Беломорканал, социальнопсихологическое исследование «Картежные игры уголовников»). А в 1933 году, когда Горький приехал на Беломорканал вместе с Александром Родченко, произошла его встреча с другим заключенным — Степаном Дудником. Он отбывал срок за многократное воровство.

Степан родился в Евпатории в 1913 году. Тиф и революция разбросали его сестер и братьев по стране, и мальчик остался сиротой. В голодные крымские зимы он ютился на улицах под железными бочками, в которых поддерживался огонь. Просыпаясь утром, он видел рядом с собой умерших беспризорников.

На время его приютил одноногий краснодеревщик, и Степан стал расписывать спинки кроватей крымскими пейзажами.

После объявления НЭПа, в 1921 году, в магазинах появилось все, но не для всех. Голодуха и бездомность продолжали убивать крымских жителей, особенно малолетних. Однажды за небольшое вознаграждение какой-то блатной попросил Степана влезть в форточку и открыть защелку. Так началось освоение им новой профессии, а потом и исправительных колоний. Феодосийская тюрьма. Симферопольская. Побеги, снова заключения. Много лет спустя жена Дудника Л. Антонова вспоминала его рассказ, как однажды в кабинете следователя на Лубянке он назвал себя другим именем (собственного он все равно не знал), но у следователя была прекрасная память, и он напомнил фамилию, под которой Степан проходил по делу год назад.

После очередного освобождения Степан решил уехать на Кавказ. Нужны были документы. Увидев на вокзале парня, внешне похожего на него, Степан профессионально вытянул у него билет профессионального союза (тогда паспортов еще не ввели) и стал на всю жизнь Степаном Ильичом Дудником.

На Беломорканал он попал в восемнадцать лет. Заключенные ворочали камни и взрывали гранитные скалы. Лагерный труд был настолько тяжкий, что Степан решился на побег. Но, добравшись до железнодорожных путей, он увидел пограничный пост с Финляндией и остановился. «Будь что будет, но за границей мне жизни нет», — подумал Степан и вернулся на стройку.

Однажды прорвало дамбу, и, сколотив группу добровольцев, будущий художник опускался в ледяную воду и закрывал пробоину камнями. Стакана водки перед каждым погружением было мало, и Степана сразило воспаление легких. Во время болезни он увлеченно рисовал, и начальство поддержало его — не лекарствами, а честью выпускать стенгазету.

mamonova-002

Во дворе тюрьмы. 1929

Начальником лагеря тогда был старший майор госбезопасности Семен Фирин — бывший разведчик, любитель искусства и интересных людей. Одно не мешало другому. Впоследствии Степан Дудник рассказывал своей жене, которая была намного моложе: «Странные они были люди. По ночам сваливали мертвых рабочих в овраги, а утром вели дискуссии о футуристах и театре Мейерхольда». Но тем не менее Фирин вызывал уважение среди уголовников, они называли его «батей» и даже сколотили агитбригаду имени Фирина. Тогда же один рецидивист сделал себе наколку «Семен».

Когда лагерь посетил Александр Родченко, Фирин указал ему на Степана — талантливого сироту, крымского караима по происхождению. Родченко поразили и внешность, и личность, и картины заключенного. Он сделал много его снимков и пригласил учиться в Москву. Присутствовавший при этом Горький подтвердил, что окажет ему денежную помощь (едва не написала финансовую поддержку). Он сдержал слово. По освобождении Степан приехал в Москву и поступил в Художественный институт, в мастерскую самого Грабаря, а через год, в 1934 году, снова сидел — но уже на съезде Союза писателей, провозгласившем принципы социалистического реализма. Степан делал портреты делегатов карандашом для Литературного музея. В том же году, в соавторстве с Фириным, М. Горький выпек на принципах соцреализма сладкую «Историю Беломорско-Балтийского канала имени Сталина». Правда, приготовлением начинки также занимался не один де-сятокдругих известных литераторов — М. Зощенко, В. Катаев, А. Толстой...

Однако испытания Степана не закончились. Когда он стал секретарем курса, на факультет позвонили. Он поднял трубку.

—    На вашем курсе учится Дудник?

Степан похолодел.

—    Да. А что?

—    Нас интересует, с кем он поддерживает отношения, каково его поведение...

Ох уж это бессмертное, безличное нас\ Степан вспылил:

—    Позвоните в НКВД и узнайте.

Это и был НКВД, имевший виды на способного парня. Но не НКВД его освободил и не НКВД было его вербовать. Дудник был в числе 12 тысяч заключенных, освобожденных досрочно по категории «ударник труда». Тем не менее отказ сотрудничать с всесильным комиссариатом стоил ему многих неприятностей: несколько раз приходили с обыском, требовали предъявить огнестрельное оружие и угрожали 58-й статьей. В конце концов, оставили Степана в покое. Семену Фирину, который помог ему в лагере, повезло меньше. В 1937 году его расстреляли как участника антисоветского заговора в органах НКВД.

2008 год. Я в Лондоне, на выставке фотографий Александра Родченко. Едва я вошла в галерею, как сразу вспомнила эту историю... Подумала о том, что Родченко не дал погибнуть — в прямом и переносном смысле — настоящему таланту, скрытому под тюремной робой. Реальность прошлого ворвалась в светлые, эффектные залы, наполненные корректным английским шепотом.

В одном из магазинов антикварной книги меня остановило заглавие: «Soviet Russia fights crime. 1934» («Советская Россия борется с преступностью»). Я опешила от находки (неужели Запад признал, что при Сталине в тюрьмах были не только репрессированные, но и уголовники?) и заинтересовалась автором. Перевод с немецкого. Журналистка Л. Кербер приехала в Россию в 1930 году для изучения исправительно-трудовых колоний. При всей моей непредвзятости мне нелегко дался факт, что в те годы иностранку без проблем допускали к встречам и дискуссиям с заключенными Таганки, тюрем в Сокольниках, Болшево, Сухуми, Перми, Свердловске,Тюмени и Нижней Туры.

В ходе путешествий она больше наблюдает, чем размышляет, но тем не менее наблюдает отлично. Ее три удивленных вывода: как страстно отдаются в советских тюрьмах культмассовой работе, как безопасно уживаются уголовники «мокрой»статьи и проштрафившиеся представители власти и насколько тяжелее «перевоспитывать» женщин в условиях женской тюрьмы, чем мужчин — в мужской. Ее сравнение советской тюремной системы было явно не в пользу Германии, и книга, едва коснувшись полок магазинов, была запрещена и сожжена ее соотечественниками.

Так прошли 30-е годы — для кого худо, для кого бедно.

В начале Великой Отечественной войны, 20 июля 1941 года, НКВД и НКГБ были объединены в один наркомат. Уголовные и политические преступления были практически слиты. Заместителями наркома Берии были поставлены Виктор Абакумов и Иван Серов, не выносившие друг друга ни наличной, ни на профессиональной почве. Очень скоро Абакумов ради интересов дела стал пренебрегать существовавшим тогда законом — признать изменой согласие советского человека на сотрудничество с иностранной разведкой. Он нередко освобождал от уголовного наказания явившихся с повинной агентов, чтобы эффективнее противостоять вражеской разведке, вербующей не только военнопленных, но и дезертиров и уголовников. Правда, уголовники и сами обводили абверовцев вокруг пальца — рецидивисты, заброшенные в тыл с дорогой аппаратурой, продавали рацию и, разыскав бывших подельников, возвращались к обычному ремеслу. Настоящему уголовнику безразличны и наши, и ваши. Воистину завещанием Мишки Япончика стали его слова, сказанные когда-то военному губернатору Одессы: «Мы не белые и не красные. Мы черная масть».

За первые три года войны в ряды Красной армии из мест лишения свободы был направлен почти один миллион человек. А сто сорок две тысячи других заключенных подлежали эвакуации — наряду с женщинами, детьми, оборонными заводами и культурными ценностями. Сотрудникам НКВД пришлось заниматься эвакуацией 272 тюрем. Перевозка такого взрывоопасного контингента сопровождалась бунтами и сопротивлением. Рецидивисты бежали из-под конвоя и были расстреляны конвоем, бежали при бомбежках и погибали при бомбежках. Многие освобождались налетами банд.

В военное время Московский уголовный розыск (кстати, прозвище «мусор» возникло не от неуважения воров к сотрудникам правопорядка, а от дореволюционной аббревиатуры МУС — Московский уголовный сыск) раскрыл огромное количество преступлений. Об этом написаны книги и сняты фильмы.

— Тогда начальником уголовного розыска был полковник милиции Александр Урусов, а заместителем — полковник Тыльнер, — рассказывает генерал-майор Арапов. — Тыльнера я близко знал. Бесстрашный человек, умница. Он работал в угрозыске еще с 1920-х годов. Память феноменальная. Единственный работник такого высокого ранга, чудом выживший в 1937 году.

Во время войны полковник Тыльнер сам совершил чудо — спас от неминуемого расстрела охрану колонны грузовиков, которую обвинили в хищении оружия. Подвергнув себя опасности доноса, он настоял на дальнейшем расследовании и все-таки нашел настоящих преступников. А грабежи, а мародерство в голодной затемненной Москве...

В 1943 году Берия снова вывел милицию из подчинения НКВД, а годом позже Отдел по борьбе с бандитизмом (ОББ) был реорганизован в Управление борьбы с бандитизмом. Первым начальником МВД после войны стал генерал-полковник Сергей Круглов. Факты его биографии не совсем типичны: выпускник японского отделения Ин-статута востоковедения, кавалер не только отечественных орденов, но и американских и английских (Круглов участвовал в Потсдамской конференции). Он прекрасно понимал главную проблему МВД — превращение из охраны правопорядка в строительный придаток НКВД (только в марте 1953 года Совмин освободит МВД от «не свойственной ему производственной функции» и передаст исправительно-трудовые лагеря Министерству юстиции). Но тогда, в послевоенные годы, изменить что-то было невозможно.

Победа принесла не только освобождение и мир, но и нелегальное оружие, скрывающихся дезертиров, беспри-зорников-воров в поисках дела и бывших штрафников, готовых им в этом услужить. Летом 1945 года муровцам прибавилось работы: амнистия в честь Победы советского народа в Великой Отечественной войне выпустила из мест лишения свободы около трехсот тысяч заключенных. Эта эпоха дала ростки известным строкам В. Высоцкого:

Сплошная безотцовщина:

Война, да и ежовщина, -

А значит — поножовщина,

И годы — до обнов.

На всех клифты казенные —

И флотские, и зонные, —

И братья заблатненные

Имеются у всех.

После окончания войны в Москве, впрочем, как и в Ленинграде, открылось огромное количество пивных палаток и павильонов. Их посещали солдаты, сотрудники милиции, рабочие, представители криминального мира. Солдаты вспоминали дороги войны, милиционеры сочетали приятное с полезным — снимали напряжение после опасной работы, а заодно изымали нужные сведения от уголовной агентуры. Сами блатные и работали, и наблюдали.

mamonova-003

В саду Эрмитаж. 1949

Напротив самой Петровки, 38 (мог ли предположить князь Щербатов, что его усадьба станет самым известным в России адресом?), в ресторане сада «Эрмитаж», происходили встречи на более высоком уровне — и погоны поважнее, и уголовники посолиднее. А рядовые сотрудники МУРа посещали этот ресторан по другой причине: там прилично готовили и хороший обед был по карману, так что многие милиционеры предпочитали кухню сада « Эрмитаж» милицейской столовой.

Воровской кодекс запрещает сотрудничать с органами правопорядка. Однако блатной мир не мог не входить в контакт с сыщиками, многих из которых они знали в лицо и по именам. Тому много примеров. Известна фраза уголовников о Владимире Чванове, пришедшем в МУР с фронта в 1942 году: «У нас своя работа, у него своя, и он делает ее по-человечески». Однажды Чвановудаже удалось убедить вора вернуть украденные карточки взамен того, что не будет заводить на него дело. «Честным» опером слыл в криминальной среде и Игорь Скорин, пришедший в уголовный розыск в жестоком тридцать седьмом. Обладавший медалями «За отвагу», он был также награжден орденом Красной Звезды и знаком «Заслуженный работник НКВД». Именно к нему в 1952 году придет освободившийся из Петрозаводского лагеря рецидивист с просьбой разыскать убийц своей сестры. Скорин предоставил ему правовую защиту. Впоследствии бывший домушник помог оперативникам обнаружить банду, о которой эта книга. Владимир Чванов тоже вспоминал, как, намаявшись после отсидки, очередной вор обращался к нему за помощью: «Помоги! Жить негде, на работу не берут, баба бросила».

Разными путями приходили работать в московскую милицию в 1940-е годы. Владимир Чванов пришел по комсомольской путевке, его взял к себе Георгий Тыльнер. Игорь Скорин стал муровцем после двух курсов Сельскохозяйственного института и до перевода в Москву боролся с бандитизмом в Иркутске и Латвии. А оперуполномоченный Григоренко когда-то работал цирковым акробатом.

mamonova-004

Кафе на углу Петровки. 1950-е гг.

Одним из оперуполномоченных Октябрьского района был Григорий Пушкин, правнук великого поэта. Впервые я узнала о нем от моего отца, Анатолия Мамонова, пушкиниста и переводчика. Он познакомился с Григорием Григорьевичем в 1987 году на Пушкинских днях в Пскове. Григорий Пушкин начинал оперативником еще в 1940 году. Потом фронт, разведка. После войны он вернулся в Московский уголовный розыск, а впоследствии работал в издательстве «Правда», что недалеко от Бутырской тюрьмы.

mamonova-005

Григорий Пушкин, легендарный сыщик МУРа (слева). Справа — писатель Анатолий Мамонов. В центре — потомок Н. Некрасова. 1987

В 1946 году оперуполномоченный Григорий Пушкин был одним из тех, кто «шел по следу» одной малограмотной записки, в которой делались угрозы от имени кодлы «Черная кошка». Все завершилось быстро и безобидно — «кодлой» оказалась группа пятнадцатилетних школьников с Пушкинской улицы. Незадачливых воров вычислили после первой же квартирной кражи, однако слухи вырвались из-под контроля. Удачное название, подброшенная записка, рисунок кошачьей морды — все это произвело сильный эффект в той атмосфере таинственности, которой в ту эпоху были окружены как сами преступления, так и уголовный розыск, который ими занимался. Отсутствие какой-либо информации о работе МУРа привело к тому, что рисунок черной кошки стал почти сверхъестественным символом в глазах людей. Многие воры воспользовались этим для наведения ужаса. Эту бандитскую хитрость ухватил герой Высоцкого — «...если “Черная кошка”, то лапками вверх и не чирикай!». В конце 1940-х это название присвоила одна банда из Семипалатинска, а потом и другая — из Одессы. Однажды залетная воровская шайка с Украины ограбила квартиру в Москве и тоже оставила записку: «“Черная кошка” из Харькова». Известный писатель и сценарист Эдуард Хруцкий не раз рассказывал, как подростком собственноручно рисовал черную кошку на дверях ненавистного соседа — торгаша и снабженца. Органам правопорядка стало на руку свалить все раскрытые и нераскрытые преступления на «Черную кошку»: если раскрыто — хорошо, если нет — значит, это «Черная кошка». И тем не менее, когда в 1979 году вышел фильм «Место встречи изменить нельзя», по послевоенному поколению прошел холодок. Вспомнился страх, который вызывали эти два слова. Это был реальный страх нереальной банды.

О том, что в нашей стране нет секса, мы узнали только в середине 1980-х годов. Но о том, что нет преступности, советские люди должны были знать еще с середины 1930-х, когда ведущие юристы страны написали статью о том, чего нет — об отсутствии в нашем государстве как причин, так и самой уголовной преступности. За исключением единственного предупреждения в «Вечерке» о воровской группе «Черная кошка», вплоть до 1956 года газеты не упоминали не только о преступлениях, но и о самом уголовном розыске. Даже детективные фильмы появились только в конце 1950-х годов: «Дело пестрых», «Жизнь прошла мимо», «Исправленному верить»...

Быть может, не случайно и само название — Министерство внутренних дел. Дела, как говорится, внутренние, и нечего сор из избы выносить. А из избы Министерства госбезопасности — и подавно.

Тем не менее указом от 4 июня 1947 года были усилены наказания за воровство и грабежи. Рвение судей привело к тому, что в июле того же года одного подростка приговорили к пяти годам заключения за кражу в коммуналке двух банок варенья и батона. За групповую кражу государственной собственности теперь угощали двадцатью годами. А вот за преднамеренное убийство оставили старую статью — десять лет. Одновременно была приостановлена высшая мера наказания, но уголовники и сами знали, что муровцы редко оставляют им шанс выйти сухими из мокрого дела. Так что в основном милиционеры чистили Москву от карманников и домушников, которых прижали новыми уголовными статьями и которые от этого стали более дерзкими и изворотливыми. Муровцы держали обширную картотеку на воров, фарцовщиков, стукачей—татуированныхгеросвкдм-миналъного времени. Схватить «Черную кошку» за хвост было бы нетрудно, если бы она действительно жила в «малине» Сокольников или Марьиной Рощи.

Новые законы не остановили преступность. Просто теперь воровские шайки, едва успев вынырнуть на поверхность советской столицы, не просто уплывали в лагеря, а тонули в них навсегда. МУР работал жестко и по жесткому графику. Один год потребовался сыщикам, чтобы обезвредить банду налетчиков под предводительством матерого уголовника Качалина. А в 1947 году муровцам пришлось осваивать относительно новую территорию: гостиницы «Савой», «Националь» и «Европа», где в дорогих апартаментах иностранных советников и дипломатов стали систематически исчезать ювелирные украшения и фотоаппараты. Несколько месяцев умелой работы МУРа заманили в мышеловку главаря воровской шайки — Ржепецкого.

В 1949 году сотрудники уголовного розыска повязали банду Пашки Америки, двадцати пятилетнего дэнди, грабившую магазины и сберкассы. Бравада и показной шик стали хлебом насущным для этого выходца из деревни и профессионального вора. Официально он числился Андреем Никитиным, художником-модельером, чему соответствовали умело сфабрикованные документы и справки о высокой сдельной зарплате.

mamonova-006

В ЦПКиО имени Горького. 1950-е гг.

— В свое время я встречался с его восемнадцатилетней сестрой — редкая красавица! — признается генерал-майор Арапов. — Правда, как и многие, она понятия не имела, где находится ее брат. Сама она жила в Дубровке, и ее опекал их дядя, директор хлебозавода.

Пашка Америка «работал» не один. Его многочисленная ненасытная кодла требовала все большего и транжирила все больше. Убив инкассатора и завладев 300 тысячами рублей, Пашка Америка сильно наследил. МУР вычислил грабителей через полгода, и главарь бандитов оказался на Петровке, 38. От стенки его спас только мораторий на смертную казнь.

mamonova-007 

В.П. Арапов на изъятии вещественного доказательства — пистолета ТТ. 1950

Вот в таких условиях и начинал работу в уголовном розыске Владимир Арапов. В 1-й отдел МУРа он пришел, как и Чванов, благодаря полковнику Тыльнеру, сумевшему разглядеть в молодом парне качества хорошего сыска-ря. Перед войной Володя мечтал, как и многие юноши, об авиации. Но, запоздав с документами в авиационный техникум, пошел учиться в машиностроительный. Его старший брат, отец и оба родных дяди погибли на фронте, а его самого в 1942 году сразила дифтерия. Едва оправившись от болезни, Володя Арапов решил пойти в бригаду содействия милиции. Ему приходилось дежурить, выезжать на места происшествия и участвовать в засадах. Способного парня взяли на заметку опытные муровцы, и в конце 40-х годов Владимир Арапов стал лейтенантом милиции.

Забегая вперед, скажу, что в звании полковника Владимир Арапов перешел на работу в Школу милиции и стал обладателем звания «Заслуженный работник МВД». Генерал-майор Арапов поражает прекрасной памятью и прямотой суждений. В свои серьезные годы он все еще садится за руль и умеет оценить хорошую прическу у женщины.

—    После отмены карточек, после денежной реформы московская жизнь била ключом, — вспоминает Владимир Павлович. — Рестораны, стадионы, парки... В милицейском общежитии на Октябрьском Поле мы всегда отмечали праздники вместе. В коридоре сдвигали столы, как на свадьбу. Женщины готовили угощения. Весело было. Несмотря на изнурительную работу, всегда находилось время и на застолья, и на рыбалки, и на пикники.

Владимир Арапов начал оперативную работу в МУРе в самое противоречивое время. И в политике, и в реальной жизни. Но после апокалипсиса военных лет в людях снова вспыхнула надежда, они почувствовали себя не только выжившими, но и живыми. В фильме С. Говорухина на вопрос героя Зиновия Гердта «Вы счастливы?» Шарапов дает быстрый, уверенный ответ:

—    Счастлив. Война кончилась.

После страшной войны все худшее, казалось, позади. Красногорец Лев Веселовский так рассказывает о послевоенном детстве: «Мы с ребятами постоянно жевали жмых, а из очисток картофеля делали драники. Были неважно одеты, редко сыты. Но нас радовало окончание войны, мы верили, что жизнь наладится. 1949 год оказался поворотным — снижение цен, увеличение рождаемости... Люди стали жить лучше».

В Москве постепенно разгоралась жизнь.

mamonova-008

Строители МГУ.

mamonova-009

Москва. Конец 40-х гг.

В своей книге «Тайны уставшего города» Э. Хрупкий вспоминает ту пеструю, полузабытую столичную атмосферу: «Сегодня уже мало кто помнит, что при ужасном и великом вожде всех народов в стране существовало частное производство... На стенах и заборах в переулках висели объявления портных, сапожников, слесарей-умельцев. А в любимом моем Столешниковом вывески частников теснились на всех стенах: “Модные кепи”, “Ремонт любых часов”, “Ремонт и заправка авторучек”, “Ювелир высокого класса”, “Пошив кепок”... Особенно много было вывесок частнопрактикующих врачей».

Послевоенные песни о любви и родном доме летят из репродукторов Москвы. В 1949-1950 годах вырастают сталинские высотки на Котельнической набережной и площади Восстания. Закладываются первые плиты Московского университета. В отличие от других строек, на которых были заняты советские рабочие, на возведение знаменитой высотки привезли осужденных по бытовым статьям. Для них высотками были сторожевые вышки — заключенных разместили в специально построенную зону, рядом с деревней Раменки (правда, в мои университетские годы я слышала, что часть строителей разместили прямо на отстроенных этажах). Строить они умели: работали на совесть. Для будущих поколений. Черная масть — осужденные уголовники — не раз становилась козырной картой для Главного управления лагерей промышленного строительства.

Метрострой получил в распоряжение целые заводы по обработке мрамора и изготовлению деталей из ценных пород древесины. Открылись новые линии метро — подземные дворцы для народа. 1 января 1950 года москвичи и жители Подмосковья, в том числе и красногорцы, валом повалили на открытие кольцевых станций «Парк культуры» и «Таганская».

Центральная пересыльная тюрьма еще стояла на месте (ее взорвут только в 1958 году) и выполняла свою работу. Таганская станция метро как будто пыталась вызвать другую ассоциацию в сознании людей — тезка известной тюрьмы поражала великолепием. На пилонах центрального зала были майоликовые панно на голубом фоне — медальоны-изображения советских героев: воинов и партизан, кавалеристов и железнодорожников.

В этой гудящей, гуляющей Москве люди чувствовали себя безопасно (то есть те, кто не сидел и не сажал). После знаменитой облавы на Тишинском рынке с мелким воровством муровцы расправлялись быстро, а серьезные банды, за редким исключением, орудовали тихо и осторожно — ночью и старались не вызывать внимания убойного отдела МУРа.

Так жила Москва в последние годы правления «красного монарха». В 1949 году, юбилейном году Сталина, столица была как яркая витрина советской империи, не ожидавшая грубого бандитского удара в свое крепкое стекло.

mamonova-010

Сталин на празднике авиации

mamonova-011

Праздник авиации в Тушино. Конец 1940-х гг.

А теперь перенесемся на северо-западную окраину Москвы, в Красногорск. Жизнь города была вплотную связана с оборонной промышленностью, а его стадион «Зенит» был основной спортивной базой Подмосковья. Стадион был сердцем Красногорска, с сильными командами по хоккею, футболу, волейболу, легкой атлетике. Даже во время войны, в 1943 году, в Красногорске проходили районные соревнования лыжников лично-командных составов. Над трибуной сверкал транспарант, белым по красному: «Сталин — лучший друг физкультурника!» В зимнее время поле стадиона заливали артезианской водой, и тогда из репродуктора часто летела песня «На катке», исполняемая с джаз-оркестром Зоей Рождественской.

Оживленным и ярким был Зимний клуб. Рабочая молодежь с оборонных заводов № 393 (Красногорский механический) и № 34 (авиационный), а также студенты фабрично-заводского училища часто собирались там на танцевальные вечера. Вальс, танго...

Наш уголок нам никогда не тесен.

Когда ты в нем, то в нем цветет весна!

Не уходи, еще не спето столько песен,

Еще звенит в гитаре каждая струна...

mamonova-012

Зимний клуб КМЗ. 1940-е гг.

mamonova-013

На Красногорском стадионе

mamonova-014 

На стадионе «Зенит». Красногорск

mamonova-015 

Парк Красногорского завода. Конец 1940-х гг.

Танго тех лет всегда вызывает у меня чувство мимолетности — война отрывала людей друг от друга, война наполняла популярный танец горестью и тревогой. Но после войны музыка снова сводила молодых людей, и в Зимнем клубе всегда было людно. В одной из комнат находилась бильярдная, а в просторном зале с паркетным полом устраивались вечера. Ежедневно, в несколько сеансов, показывали советские и трофейные фильмы.

mamonova-016

У лодочной станции. Красногорск, 1950-е гг.

 

В Красногорске преступность практически отсутствовала. Город был небольшой, жители были в основном связаны с оборонным производством, и вести двойную жизнь было почти невозможно — все друг друга знали по заводу, по спортивной жизни, по клубу.

— Когда было жарко, люди часто спали прямо во дворах. Двери домов никогда не запирались, — рассказывает Л.С. Щербакова. — Однажды я пришла после школы, а на кровати спит какой-то мужчина. Оказалось, что, выпив, он сел по ошибке на другой автобус и приехал «домой». Прямо как в «Иронии судьбы».

Накануне 1950 года красногорцев переполняла гордость — город стал обладателем кубка области по футболу, а также Сталинской премии, которую вручили конструкторскому бюро Красногорского механического завода.

Во время войны особое, оборонное значение завода давало бронь. Да и после Победы, несмотря на массовый выпуск знаменитого фотоаппарата «Зоркий», основным производством Красногорского завода оставалась спец-продукция: топографические и панорамные аэрофотоаппараты, инфракрасные системы наведения, ночные прицелы для артиллерии, танков и автомата Калашникова.

Развитие авиации и ракетной техники требовало новых оптических приборов. Конструкторское бюро завода завершило разработку аэрофотоаппарата АФА-КО, который предназначался для эксплуатации с больших высот и больших скоростей носителя. Кинотеолит КФТ-10-20 был принят на снабжение армии и вскоре стал поставляться в Польшу, Чехословакию и Китай. Словом, Красногорск этих лет сочетал не только душу эпохи, но и ее интеллект. Город далеко шагнул из своего детства — маленького поселка Красная Горка.

Это не детектив. Можно признаться сразу: самая таинственная банда послевоенных лет шагнула в Москву не из дымной, картежной «малины». И не из зоны — кузницы бандитских кадров. Десять парней — десять черных котов — вышли на охоту на улицы Москвы прямо с красной Доски почета оборонного завода Красногорска.


ГЛАВА 2 СМЕРТЬ

В деревянном павильоне красногорского стадиона была раздевалка с печным отоплением. После окончания работы там нередко собиралась молодая компания, известная на стадионе, заводе и в Зимнем клубе: Иван Митин, высокий парень с авиационного завода № 34, светловолосый гравер с КМЗ Александр Самарин и его друг Агафонов, хоккеист заводской команды Вячеслав Лукин; Григорьев и Коровин, также с КМЗ. Стадион был местом общения — здесь обсуждали спорт, говорили о жизни вообще. Здесь назначались свидания.

Когда проводились хоккейные матчи, из Тушино приезжали друзья Митина с военного завода № 500 Аверчен-ков и Болотов. Иногда в этой же компании видели Агеева, курсанта военно-морского училища, появлявшегося дома

на отпускные. Вплоть до полуночи тушинские болельщики уезжали домой с автобусной остановки рядом со стадионом, смешиваясь с вечерней сменой КМЗ, которая возращалась домой.

Однако Россия недолго выдержала без вышки. Двухгодичный мораторий на смертную казнь был отменен в январе 1950 года. И почти сразу, как страшный вызов, в столице произошло убийство сотрудника милиции.

Банда обнажила клыки.

В тот день, 1 февраля 1950 года, стоял жестокий мороз. Старший оперуполномоченный поселкового Краснооктябрьского района А. Кочкин и местный участковый В. Филин совершали обход территории в Химках и решили свернуть к продуктовому магазину, чтобы погреться. Там находилось трое покупателей. Зал был полупустой (до закрытия оставапось несколько минут), и появление молодых людей, купивших коробку конфет, обратило на себя внимание. Выйдя из магазина, двое остались у входа курить, а третий снова вошел в зал. Кассирше это не понравилось. На ее распросы молодой парень ответил, что он сотрудник милиции, просто сейчас в штатском. Но бдительная продавщица, заподозрив неладное, сказала о своих подозрениях вошедшим милиционерам. А. Кочкин подошел к стоявшим у входа — высокому, с удлиненным лицом, и другому, с льняными волосами и водянистыми глазами. Это были Митин и Самарин.

—    Попрошу ваши документы.

Поверх милицейского кителя на А. Кочкине было надето гражданское полупальто. Митин резко ответил:

—    А ты кто такой?

Кочкин сохранил спокойствие и показал свое удостоверение.

—    Старший лейтенант милиции Кочкин.

Это были его последние слова. Митин сунул руку во внутренний карман. Самарин опередил его.

—    Вот мои документы! — Он выхватил из-за пазухи наган и выстрелил в упор.

Кочкин замертво упал в сугроб.

Второй милиционер отскочил и стал лихорадочно доставать оружие из кобуры. Митин и Агафонов бросились бежать через пустынное темное шоссе. Через мгновение раздался еще один выстрел. Но стрелял не милиционер, а Самарин. В этот раз он промахнулся.

До Красногорска бандиты добрались разными путями, и только утром стало известно, что все трое уцелели. Так на белый снег была нанесена их первая кровавая татуировка.

В 1950 году убийство сотрудника милиции было чрезвычайным делом (оговорюсь: оно и должно быть чрезвычайным, но ведь наша страна прошла через криминальный коридор 1990-х годов...). Статистика 1950-х показывает, что в столице бандитская пуля гасила жизни оперативников очень редко. В 1951 году в Москве было убито 4 милиционера, среди них — младший лейтенант М. Бирюков, застреленный Митиным. В 1952 году погибнут пять сотрудников правопорядка, включая лейтенанта Ф. Грошева — тоже жертвы митинского ТТ. Даже после смерти Сталина и амнистии, спустившей с цепи тысячи уголовников, МУР терял не больше двух сотрудников «при исполнении» за несколько лет.

А. Тарасов упомянул банду Митина в сборнике «Обожженные зоной». Он пишет, что первое убийство произошло в 1951 году, когда они набрались дерзости спустя год после преступного дебюта. Это ошибка. Документы говорят другое. К несчастью, их дебютом сразу стало самое тяжкое преступление. И нравственно, и юридически. И это меняет всю картину дела. Расстреляв сотрудника милиции, даже не совершив ограбления, они преступили последнюю черту. После этого возврата не было. Еще одну женщину Митин сделает вдовой только через год, но Московский уголовный розыск сразу почувствовал присутствие опасного, сильного зверя и днем и ночью пытался выйти на его следы.

Расследование проходило в условиях секретности: убийство милиционера случилось за несколько недель до выборов в Верховный Совет. Газеты пестрели предвыборными обязательствами и достижениями в экономике: электрозаводцы в едином порыве демонстрировали свою беззаветную любовь к великому Сталину, а на фабрике «Заря» нашли способ использовать старую кинопленку для производства дамских гребней, пудрениц и булавок. В этой обстановке трагическая гибель милиционера прямо на глазах у людей обнажила бы слишком мрачную реальность. Были приняты меры, чтобы слухи о кровавом нападении не вторглись в агитационную суету Москвы. Но тем не менее МУР принял вызов, и на дело об убийстве оперуполномоченного были брошены лучшие следователи уголовного розыска.

То, что он чудом избежал немедленного расстрела, не отбило у Самарина желания достать денег сразу и по-круп-ному. Митин был ему нужен. Через месяц один из знакомых Митина достал для него пистолет, попросив в обмен охотничьего щенка, крутившегося у Красногорского стадиона. Правда, у пистолета не было щечек, но ведь и щенка еще предстояло разыскать. На заводе, во время обеденного перерыва, Митин сделал на станке шечки, и 26 марта

Самарин, Митин и его старинный приятель Григорьев вошли в промтоварный магазин Тимирязевского района.

— Всем стоять! Мы из МГБ!

Психологически они рассчитали точно. Посетители вросли в пол. Общее замешательство позволило всем троим быстро овладеть толпой. Оставшийся у входа магазина Григорьев, в военной шинели без погон, вызывал у прохожих доверие и в случае чего мог без подозрений отвести внимание. После грабежа преступники загнали посетителей в подсобку и заперли магазин на навесной замок.

Добыча оказалась существенной — 63 тысячи рублей. В 1950 году бутылка хорошей водки стоила 27 рублей, автомобиль «Победа» — 16 тысяч. И это при средней красногорской зарплате 500—550 рублей. Но бандиты не могли купить автомобиль. Не могли купить дом. Не могли купить холодильник. Деньги связывали их так же, как и их отсутствие.

Милиция все еще искала белобрысого преступника, столь безжалостно расстрелявшего милиционера. Но они гонялись за тенью. Летом того же года Самарин сидел в лагере под Свердловском, случайно попавшись на Украине за хранение пистолета. И он сам, и остальные были вне подозрений по делу об убийстве сотрудника милиции. Хотя все случилось при свете уличного фонаря, оставшийся в живых участковый и случайные свидетели не разглядели особую примету Самарина — на его правой руке отсутствовало два пальца.

Банда не подавала признаков жизни до осени, а потом за несколько недель совершила сразу пять вооруженных ограблений. До этого другие преступления в орбите угрозыска не совпадали по почерку и внешнему виду преступников с дерзким ограблением в Тимирязевском магазине. В МУРе решили, что это были заезжие гастролеры. Налет в тихой Опалихе прошел почти незамеченным, хотя по чистой случайности Митина узнал один из посетителей — Петр Болотов.

mamonova-017

Пристань канала имени Москвы. 1950

Шестнадцатого ноября 1950 банда вместе с новым участником — передовиком Тушинского завода Болотовым — влетела в промтоварный магазин Пароходства канала имени Москвы. Посетители оторопели от вида страшилища с выпученными глазами — боясь быть узнанным, Болотов вырезал маску из противогаза. В руках у него была учебная граната, которой его вооружил Митин, и при виде ее кассирша упала в обморок. Касса была опустошена на 24 тысячи рублей. Все произошло в считанные минуты. Забрав деньги, Митин выбросил мелкие купюры.

—    Через десять минут звоните куда полагается.

Еще на взводе от ноябрьского дела, через три недели банда ограбила магазин № 69 на улице Кутузовская слобода. Несчастная кассирша была в шоке, она смотрела на них как завороженная и повторяла: «Я боюсь, я боюсь...» Митин раздраженно приказал:

—    Отвернись! Лезь в печку — головой!

Разумеется, печка не топилась.

Женщина повиновалась. Когда на место происшествия приехал Владимир Арапов, он так ее и увидел — закрывшуюся руками, на коленях, ничего не видевшую, ничего не помнящую. Обчистив кассу на 62 тысячи рублей, преступники скрылись.

О банде снова услышали 11 марта 1951 года. Пивной павильон в поселке Войковец, на 12-м километре Ленинградского шоссе, был всегда забит, и касса также была полна. Надеясь на легкую добычу, Митин, Аверченков и Агеев, вооруженные двумя стволами, вошли в «Голубой Дунай» (пивную так называли за голубую окраску) — вошли как посетители, спрятав пистолеты в карманы. Проведя время за разговором под водку и пиво, Митин откинулся на спинку стула и отдался тяжелой, пьяной тоске. В этот вечер он быстро пошел ко дну. В конце концов Аверченков и Агеев бросили мысль о грабеже, но Митин не реагировал на их уговоры уходить. Не решаясь оставить его одного, Агеев взял у одного из посетителей гармонь, чтобы скоротать время. На гармони он играл еще с ранней юности, но своей у него никогда не было. Когда старший брат и сестра погибли на фронте, он один помогал родителям по хозяйству и уже давно не видел денег. Поэтому, когда Митин предложил ему поехать в Москву, Агеев согласился не раздумывая. Но теперь Митин как будто забыл и о нем, и об Аверченкове. Наконец, почти силой заставив себя очнуться, он выхватил пистолет и с угрозами подошел к кассиру.

mamonova-018

Магазин на Кутузовской слободе, где был совершен налет. 1953

За одним из столиков сидел с женой младший лейтенант милиции Михаил Бирюков. В «Голубом Дунае» он находился не случайно: только недавно закончил проверку своего участка, территорию 100-го отделения милиции. По одним данным, он имел при себе оружие, по другим — уже сдал его дежурному. Так или иначе, его попытка остановить бандита стоила ему жизни — раздались два выстрела, и молодой милиционер был убит. Следующая пуля сразила насмерть заводского рабочего за соседним столиком, В. Посохина. Поднялся крик, началась паника, и Митин бросился вон из помещения. Заметив в темноте мужчину и женщину, движущихся по направлению к нему, он снова выстрелил — к счастью, оба были только ранены. Женщина едва успела забежать в подъезд ближайшего дома, как последняя пуля засела в двери.

Не успели муровцы разработать поисковые версии, как уже 27 марта 1951 года Аверченков и Митин, вооруженные пистолетами ВИС, ТТ и наганом, врезались в толпу покупателей Кунцевского торга. Агеева оставили на входе, и он спокойно объяснял, что в магазине переучет. Митин подошел к стеклянному боксу кассы и потребовал деньги, но кассирша все еще не понимала происходящего.

—    А как же директор?

—    С директором согласовано, — ответил Митин и вырвал дверь в кассу.

Кассирша закричала, на глазах у всех у нее поседели волосы. Забрав деньги, Митин вошел в кабинет директора и вывел находящихся там трех мужчин в торговый зал. Но один из них, директор Карп Антонов, выскочил в соседнюю дверь. Митин попытался ворваться вслед за ним, с пистолетом на боевом взводе, однако директор сумел прижать его руку дверью. Пистолет непроизвольно выстрелил, и Митину удалось распахнуть дверь. И директор, и Митин были высокого роста, крепкого телосложения. Завязалась отчаянная борьба. С грохотом опрокинулся стол, но Антонов не отпускал железной хватки, продолжая крепко держать барабан пистолета. Митин ударил его головой в лицо, чтобы оторваться, и выстрелил в упор.

МГБ трясло. Кунцевский магазин находился всего в нескольких километрах от ближней дачи Сталина.

mamonova-019

Москва. Ленинградское шоссе. 1950-е гг.

Министр госбезопасности Виктор Абакумов не сразу придал значение информации о новой бандитской группе. Ее поглотила гигантская волна других агентурных сообщений. В его руках была сосредоточена огромная власть — над системой, разведкой, правоохранительными органами. Проработав в юности санитаром и грузчиком, он сделал молниеносную карьеру и стал начальником Управления особых отделов уже в 33 года. Во время войны Виктор Абакумов был заместителем наркома обороны (т.е. Сталина) и возглавил военную контрразведку — Смерш. Высокий, с густыми русыми волосами, Абакумов имел особую власть. Он обладал силой, которая опиралась и на страх, и на уважение своих же смершевцев. Сейчас мно-

гих удивит тот факт, что родной брат В. Абакумова был священнослужителем храма Святителя Николая на Новокузнецкой улице (кстати, советский инквизитор Андрей Вышинский, теоретик и практик большого террора, был родственником кардинала Стефана Вышинского, теоретика и практика антикоммунизма). Всесильный Абакумов не только не скрывал и не боялся этого родства, а даже умело использовал его. В ноябре 1941 года, в праздник Казанской иконы Божьей Матери, в Богоявленском соборе состоялась литургия, на которой отец Иаков Абакумов впервые произнес многолетие Сталину:

—    Богохранимой стране Российской, властям и воинству ея... и первоверховному Вождю...

Сотни молящихся подхватили:

—    Многая лета!

Генерал-полковник В. Абакумов был предан Сталину и душой, и телом, но и ему ничто человеческое не было чуждо. В 1950 году сорокадвухлетний Абакумов был в самой гуще столичной жизни. Министр проводил свободное время не только в клубе НКВД на Лубянке. Его видели на лучших столичных танцплощадках: в ресторане «Спорт» на Ленинградском шоссе и на танцверанде «Шестигранник» в Парке Горького (сослуживцы Абакумова называли его за глаза «Витька Фокстротчик»). Большой поклонник грузинской кухни, министр госбезопасности требовал, чтобы охрана доставляла ему шашлыки из ресторана «Арагви». Абакумов любил сам садиться за руль своего спортивного белого «фиата», а также подавать по стольнику нищим старушкам. Когда они крестились в благодарность, он чувствовал себя богом. Несмотря на то что он жил в гражданском браке уже десять лет, он никогда не отказывался от женского внимания и в конце концов встретил свою настоящую любовь в лице собственной секретарши. Узнав о ее беременности, он подарил ей внеочередное звание капитана госбезопасности и отправил специальный самолет в Берлин для покупки всего необходимого для будущего ребенка.

Абакумов мог все. Поэтому провал в поисках дерзкой банды молодых налетчиков скоро стал действовать ему на нервы. Уголовные преступления входили в его компетенцию — ведь к этому времени в составе МГБ уже находились и военная охрана объектов, и пограничные войска, и милиция.

Абакумов создал в столице агентурную сеть, при которой, казалось, даже мелкая рыбешка не сможет проскользнуть незаметно. Но как раз большая неизвестная рыба обходила его сети стороной. К нему на стол летели докладные записки об очередных налетах. Агентура и сотрудники МГБ сообщали и другое: москвичи в панике, слухи о банде налетчиков разлетаются бесконтрольно. В Москве многие считают, что вернулась «Черная кошка». Комиссар госбезопасности третьего ранга Макарьев счел необходимым довести эти сведения до Абакумова в докладной записке. Он не скрыл, что в МГБ колеблются, какую выработать линию в создавшемся положении. Но министр знал, как избавить людей от слабости сомнения.

— Не знаешь, что делать? Сажать всех за распространение антисоветских слухов!

Прокатилась волна арестов.

Однако Абакумов бьш человеком дела. Он понимал, что снять, как пенку с варенья, нескольких «болтунов» со дворов и очередей еще не значит устранить реальную проблему. Поспешные аресты просто посеют панику. А нужен был результат. Для розыска неуловимой банды усилили оперативную работу милиции, были проведены тайные проверки и облавы. Вскоре интенсивный труд сыщиков принес результаты — совершенно неожиданные.

mamonova-020

Генерал-полковник В. Абакумов, министр госбезопасности

В 1951 году военная прокуратура раскрыла крупную аферу в Советских вооруженных силах. Некий Николай Павленко, бывший дезертир и растратчик, уже находящийся в розыске, основал в 1944 году целую сеть лжестроительных воинских частей. Под новую крышу он собрал дезертиров и бандитов и путем взяток и даже самочинных расстрелов занимался присвоением трофейного имущества. Следуя за районом авиационного базирования, банда Павленко официально участвовала в прибыльном строительстве дорог и аэродромов. После войны Павленко привез все награбленное в Москву, но и в мирное время не успокоился. Переехав в Молдавию, он по уже испытанной схеме создал там военизированную строительную артель и стал полковником.

К моменту разоблачения Павленко и его пятьдесят приближенных присвоили и награбили почти 30 миллионов рублей. Секретность этого дела была супервысокой. После скорого суда Павленко вместе с его сообщником Константиновым — известным в криминальном мире как Константинер — так же скоро расстреляли.

Но банду высокого налетчика вычислить не удавалось.

Когда в 1951 году произошла кража полумиллиона рублей в Центральном доме Советской армии, МУР раскрыл тонкое преступление за несколько дней.

Однако преступник в кожанке продолжал оставаться инкогнито.

mamonova-021

Владимир Арапов. 1951

В докладных записках Сталину Иван Серов критиковал абакумовскую политику в отношении МВД. Старший следователь Лубянки по особо важным делам Михаил Рюмин пошел еще дальше. Он обвинил Абакумова в том, что тот не давал хода «делу врачей», процитировав его высказывание, что «там нет ничего, решительно ничего». Главный гэбист недопонял, чего от него хотят. Советская Россия, с готовностью признавшая государство Израиль, скоро убедилась, что оно развивается не союзником СССР, а союзником США. Требовалось громкое дело для доказательства существования международного сионистского заговора при поддержке американцев. Антисемитизм был почти дореволюционным явлением в глазах послевоенного поколения. А прошедшая война тем более сделала антисемитизм фашистским словом. Для борьбы с космополитами в 1946—1947 годах требовалось серьезное социально-политическое обоснование. Антисемитская кампания начала 1950-х годов была не целью, а средством. Руководству страны нужны были не друзья, а враги. Недаром ключевая фигура дела, профессор Яков Этингер, сказал незадолго до ареста: «Меня арестуют не как еврея. Меня арестуют не как врача. Меня арестуют как еврейского врача, у которого брат живет в Израиле».

В Красногорске я была в гостях у замечательной женщины — педагога и краеведа Нинель Игошиной. В ходе разговора она предложила посмотреть альбомы выпускников школы № 1. Я листала фотографии и слушала, слушала... Какие лица, какие судьбы! Каждый выпуск пестрел разнообразием фамилий — русских, украинских, еврейских, армянских, грузинских, даже испанских. И это в подмосковном городе с одним из важнейших закрытых заводов! Когда мы заговорили о начале 1950-х, я спросила, как отразились на Красногорске и лично на ее семье «дело врачей» и антиеврейские обращения.

— Никак, — спокойно ответила Нинель. — Я вообще ни разу за свою жизнь не испытала ничего даже близкого к антисемитизму. До перестройки. А когда мой отец ушел с поста главврача — так это просто по совету близких друзей: «Пережди на всякий случай, пока солнышко не покажется». Я выросла в известном в Красногорске «образцовом доме» для рабочих — все жили одинаково, в тесноте, но дружили, помогали друг другу.

Такого же мнения придерживается и автор романа «Эра милосердия» Георгий Вайнер. В одном из интервью он сказал, что при Сталине «тоталитарный режим не позволял развернуться антисемитам. На бытовом уровне антисемитизма было меньше».

Но люди и политика — не одно и то же. Последствия «дела врачей» перекинулись на милицию и литературу. Отстранили от работы в угрозыске одного из лучших сыщиков — Владимира Иванова. Только в 1955 году он вернется в ряды МУРа. Запретили публикацию романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», о котором еще недавно с энтузиазмом говорили А. Фадеев и А. Твардовский, а М. Шолохов заявил: «Писать о Сталинграде лучше Гроссмана я не смогу, а хуже не положено».

Весной 1951 года в Лефортове умер профессор Я. Этин-гер. Умер от тюрьмы, от старшего следователя по особо важным делам Рюмина. В панике Рюмин пишет Сталину письмо-донос, в котором обвинял министра госбезопасности Абакумова в преднамеренном убийстве заключенного. Дескать, таким образом Абакумов саботирует расследование антигосударственного заговора и отмежевывается от курса великого Сталина.

Дело Абакумова закрутили весной 1951 года, но он еще ни о чем не подозревал и вчитывался в донесения о неуловимой банде. Ее безнаказанность и безымянность подрывала авторитет его сыскного ведомства.

—    С Абакумовым я встретился при любопытных обстоятельствах, — вспоминает генерал-майор Арапов. — В 1951 году я был начальником 37-го отделения милиции. Как-то весной ко мне в кабинет вошел дежурный.

—    Там какой-то тип, у него сломалась машина неподалеку. Говорит, что он министр.

Открыв дверь, я похолодел, узнав министра госбезопасности.

—    Ты что, совсем обалдел? — только и смог я сказать дежурному и быстро пошел навстречу Абакумову. Высокий, в кожаном пальто, министр МТБ спокойно ждал в холле. Я представился по-военному, и он попросил соединить его с начальником райотдела госбезопасности, чтобы тот распорядился прислать другую машину. Я набрал номер.

—    Это 37-е отделение. С вами будет говорить генерал-полковник Абакумов.

—    Дурак! — На другом конце все приняли, конечно, за шутку.

—    Вот ему ты это и скажи!

Я протянул трубку министру. Можно только представить состояние начальника, когда он услышал этот голос. Вскоре Абакумов уехал. До его ареста оставалось несколько месяцев. Никакие молитвы его брата не смогли бы изменить судьбу министра госбезопасности — на Абакумове поставил крест сам Сталин.

Митин и его банда не особенно поддавались страху перед всесильным, но, казалось, далеким МГБ. Страх был ближе — а вдруг водка развяжет язык? А вдруг рука потянется к пистолету в драке из-за девушки?

Летом банда не рисковала: пожить есть на что, темнеет поздно и оружие прятать надо получше. В июне 1951 года Митин получил этому подтверждение. Он теперь редко уезжал из Красногорска без пистолета в кармане, даже когда ездил к отцу, работавшему в лесничестве в Кратове. В этот день, не застав его на месте, он сошел на станции Удельная вместе с Агеевым и Аверченковым, чтобы купить выпивку в станционном буфете. В связи с усилением охраны поездов теперь на станциях нередко появлялись сотрудники милиции. Однако трое красногорцев увидели их рядом только тогда, когда уже устроились за столиком. Бандиты заметили, что милиционеры внимательно их разглядывают. Агеев занервничал.

—    Надо уходить. Здесь крутится слишком много милиции!

Но Митин и ухом не повел. Решив, что уход внушит еще большее подозрение, он не двинулся с места, спокойно снял пиджак и продолжал пить. Это сыграло с ним злую шутку. Вечер был жаркий. На нем были брюки и летняя рубашка, и пистолет ТТ ясно очертился в его кармане. Спокойствие Митина было почти вызывающим. Милиционеры поняли, что дело принимает опасный оборот.

—    Иван, уходим! Мусора ствол увидели! — настаивал Агеев.

—    Знаю.

Милиционеры не хотели подвергать опасности окружающих и поэтому не задержали подозрительную группу внутри буфета. Они смотрели, как Митин и Агеев спокойно прошли мимо. Но выйдя на перрон, Митин быстро спрыгнул на железнодорожный путь и побежал в сторону леса.

— Стой! — Милиционеры обнажили оружие и бросились за ним. Митин выхватил пистолет, и в считанные секунды развернулась настоящая перестрелка.

Пули упрямо летели мимо бандитов. Всем троим удалось бежать. МУР снова потерпел поражение.

На лето вся группа залегла на дно. Это — для МУРа. В родных стенах Красногорска они были на самом виду, в самой гуще событий.

Тем временем научно-технический отдел МУРа провел экспертизу гильз, разбросанных по железнодорожному полотну на станции Удельная. Сотрудников милиции ждал жестокий удар: пули, обнаруженные на месте двойного убийства в «Голубом Дунае», а также гильзы с недавних ограблений были из оружия, которым отстреливался высокий преступник. Значит, они были лицом к лицу с главарем банды, за которой охотился весь МУР. Он спокойно пил пиво прямо у них на глазах. Он прошел мимо них на расстоянии вытянутой руки. Он отстреливался один. И все-таки он снова скрылся.

Вскоре после этих событий Агеев с безупречной характеристикой поступил в Военно-морское авиационное училище в Николаеве. В банде появилась вакансия. Но ненадолго. Митин привел на дело двадцатичетырехлетнего Николаенко, неприкаянного после тюремной отсидки. Как только он вступил в банду, Митин перестал брать на ограбления Болотова, и описания «темноволосого худощавого мужчины лет под сорок» исчезли из сводок уголовного розыска почти на целый год. В угрозыске обратили внимание, что показания свидетелей противоречивы. В одном случае описывали невысокого парня лет двадцати, в другом — парня плотного сложения с крестьянским лицом, потом описывали налетчика спортивного вида и так далее. Они были как оборотни. Лица менялись, кроме одного — высокого главаря в кожаном пальто.

О неуловимой банде докладывали в МУР и МГБ. Но на этот раз информацию потребовал глава Московского горкома партии Никита Хрущев. После очередного налета Хрущев собрал начальников всех милицейских управлений на особое совещание и свойственным ему языком угрожал им разжалованием и арестом. Угроза не была голословной. МГБ арестовало начальников двух отделений милиции, на чьей территории произошли грабежи.

Молодежный бандитизм выводил Хрущева из себя не просто как «антисоветское явление». Еще перед войной его сын, сын первого секретаря ЦК Украины, не раз появлялся в сомнительных компаниях, получал выговоры по комсомольской линии, попадался по пьянке. Хрущев надеялся, что война восстановит доброе имя его сына (Леонид Хрущев, выпускник военной авиационной школы, сразу попросился на фронт летчиком), но тот скоро вновь сорвался. Подружившись в госпитале с сыном Долорес Ибаррури (Рубен Ибаррури вскоре погиб в битве за Сталинград), Леонид Хрущев, накачавшись водкой, предложил пострелять по бутылкам и застрелил соседа по палате. Тогда Никите Хрущеву с трудом удалось выбить сыну восемь лет тюрьмы, а его собственная карьера висела на волоске. Но тюремный срок был заменен фронтом, и Леонид Хрущев погиб в воздушном бою.

Все эти события могли всплыть и напомнить о себе в любую минуту. Поэтому, когда в начале 1950-х годов Хрущев узнал, что сведения о новой бандитской группе доставляются не только в МГБ, но и Берии, он почувствовал, как земля закачалась у него под ногами.

Вечный «романтик» коммунизма, крестьянин, умевший бойко и по-простому говорить с народом, Хрущев всегда пользовался особым покровительством и доверием Сталина. «Дорогой Иосиф Виссарионович! — писал Хрущев летом 1938 года. — Украина ежемесячно посылает 17—18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более 2 — 3 тысяч. Прошу Вас принять срочные меры. Любящий Вас Н.Хрущёв» (на этот трогательный документ я наткнулась в книге писателя В.Павлова). В декабре 1949 года Сталин переводит Хрущева в Москву. Новое назначение Хрущева было серьезным испытанием для властолюбивого Берии, хотя он и был только недавно награжден двумя орденами Ленина. За бомбу. И даже не за одну. Но успехи атомной индустрии и успехи в московском аппарате власти не всегда идут рука об руку. Возвышение Хрущева, также как, в свое время, и Абакумова, стало для Берии зубной болью. Он начал потихоньку нащупывать слабые стороны нового секретаря горкома. Безнаказанность дерзких грабителей давала для этого благодатную почву. На этом могли погореть и Абакумов, и Хрущев — Берия не исключал вероятности, что оба его противника могут пасть, объединенные одним обвинением: неспособностью справиться с бандой, которая расшатывала уверенность в том, что жить стало лучше, жить стало веселей.

Абакумов не был хорошим интриганом и всегда предпочитал бить напрямую, в прямом и переносном смысле. Его нисколько не волновало то, что он нажил много врагов внутри МГБ — ведь он всегда выполнял волю самого Сталина и был лишен всякой мысли о захвате политической власти. Но, как нередко бывает и в политике, и в уголовном мире, Абакумову нанесли не смертельный удар, а смертельный укол. Этим уколом и стал следователь Рюмин, ничтожество и карлик в физическом и моральном смысле. Он трясся от страха собственного разоблачения — его сестра и брат осуждены за уголовные преступления, тесть был снабженцем у Колчака, сам Рюмин недавно потерял папку с важными документами. В обмен на обещание замазать эти обстоятельства, ему была предложена роль «разоблачителя» министра МГБ. И небожитель Виктор Абакумов не избежал участи простого советского смер-

тного. От сумы и от тюрьмы не зарекайся. Судьба Абакумова, в сущности, сравнялась с судьбами обыкновенных уголовных авторитетов, о которых через много лет споет Высоцкий:

Ни разу в жизни я не мучился

И не скучал без громких дел, —

Но кто-то там однажды скурвился, ссучился,

Шепнул, навел — и я сгорел.

Руководство страны обезглавило Министерство госбезопасности не столько для возмездия, сколько для острастки. В июле 1951 года министра МГБ посадили вместе — а точнее, отдельно — с его молодой женой Антониной и новорожденным сыном. Участники следственной бригады по делу Абакумова тяжело восприняли заточение тридцатилетней женщины с младенцем и пытались, как могли, облегчить положение обоих. Военные юристы — не мясники из Лефортова, они прошли войну, многие имели семьи.

В книге «Абакумов — начальник Смерша» приводятся любопытные свидетельства полковника юстиции в отставке А. Лискина о характере военных юристов (сам А. Лискин непосредственно участвовал в следствии по делу Абакумова). Военные прокуроры — народ образованный, даже церемонный. Они умеют ставить вопросы и добиваться ответов без издевательств и побоев. Протоколы тоже ведутся с точностью. Сам Лискин жил с женой, детьми и тестем в одной комнате в коммуналке и работал почти без выходных. Пораженный великолепием особняка Абакумова в Колпачном переулке, которым тот обзавелся незадолго до ареста, Лискин сравнивал эти условия со скромными коммуналками сотрудников военной юстиции.

Следственная бригада работала без сна и отдыха. Как говорят и блатные, и милиция, Абакумов был в несознан-ке. Его вызывающее, прямолинейное поведение в тюрьме привело его на проверку в лефортовские казематы с холодильной камерой-пыткой и избиениями (официально — острыми методами допроса). Но заключенный № 15 проявил железную волю и не подписал ни одного признания в измене, до конца отказывался от обвинения и адвоката.

Он стал обычным камерником, причем раньше таинственной банды — о ней он так ничего и не узнал.

Теперь дело о банде взял под личный контроль новый министр госбезопасности — Семен Игнатьев, человек Хрущева и покровитель Рюмина, маленького Рюрика (в МТБ тоже были в ходу клички). Его первые действия? «Встав во главе МГБ, — пишет Ф. Раззаков, — С. Игнатьев сделал все, от него зависящее, чтобы усилить партийный диктат над органами госбезопасности. Сотни партийных чиновников пришли в МГБ, вытесняя оттуда чекис-тов-профессионалов». Такой кадровый поворот, инициатором которого был Хрущев, не улучшил сыскную работу.

Разговор о банде Семен Игнатьев начал запросто — с мата. Руководство московской милиции выслушало от чиновника (Игнатьев никогда не служил ни в армии, ни в контрразведке) угрозы посадить всех без разбора, и милицейские комиссары вернулись к работе — не сажать, а защищать людей.

Тридцатого октября 1951 года, около восьми часов вечера, поступило новое сообщение — ограблен магазин гор-промторга «Ткани» в Сокольническом переулке. Грабители унесли отрез ткани и заперли входную дверь навесным замком, который заранее принесли с собой. Все случилось по-быстрому, по-страшному.

Налетчики никогда ничего не брали, кроме денег. Только однажды они сорвали с прилавка наручные часы «Салют» и «Молния» и пару бутылок коньяка. На этот раз один из них не удержался и уволок отрез дорогого текстиля. Владимир Арапов стал подозревать, что, если бандиты унесли товар, а не деньги, они стали слишком самоуверенными и начнут совершать ошибки. Вряд ли они сами работают на барыгу, но ведь посредник может попытаться сбыть товар на Тишинском рынке. Оперативники упорно искали след банды в уголовной среде.

Чистка Тишинки несколько лет назад не уничтожила это торговое месиво до конца. Здесь крутились солдаты-огольцы и авторитетные воры, совершались кражи и сделки, происходили встречи уголовников и сбыт краденого. Милиция держала Тишинский рынок под прицелом. Здесь работала ее агентура, выспрашивая, наблюдая, присматриваясь. Но все было безрезультатно: о банде не было ни слуху ни духу. Никаких вещей с ограблений также не всплывало. Нигде не было зафиксировано крупных трат. Прочесав городские рынки, Арапов выехал со своей агентурой на другие торговые точки — в Малаховку и Тулу. Безрезультатно. Криминальная среда не дала никаких сведений о высоком светловолосом грабителе.

Старый Новый год был отмечен очередным налетом. В милицию поступила информация, что банда снова объявилась в Тушине — ограбила магазин № 5. Для Митина из ограблений ушло и само чувство риска — налеты стали обыденной частью его существования. Как разминка. Внутри него был мотор, который гнал его на полной скорости к пропасти. В этот же день первый шаг в эту пропасть сделал его близкий друг Лукин, которому было всего двадцать лет. Оставив Лукина на входе, остальные ворвались в магазин и сняли кассу на 17 тысяч рублей.

Остыв и набравшись сил, банда снова стала осматриваться в поисках дела. 5 марта Лукин и Николаенко приехали в Рублево и разработали план нападения на промтоварный магазин № 88. Сообщив о рублевской точке Митину и Аверченкову, они договорились о распределении ролей, и Лукин достал для Николаенко парабеллум. 7 марта красногорская четверка ворвалась в намеченный магазин. Митин оттолкнул кассиршу к стене и выхватил пистолет ТТ.

—    Будешь кричать — убью!

Не успели Николаенко и Лукин открыть сейф, где было около семи тысяч рублей, как в магазин вошли двое мальчишек, лет двенадцати-тринадцати. Кассирша, забыв о Митине, громко закричала:

—    Ребята, бегите отсюда!

Но Митин втолкнул их внутрь и приказал лечь на пол за прилавком, где уже находилось несколько сотрудников и посетителей магазина. После ограбления все четверо побежали по лесу в сторону станции Трикотажная и сгинули в темноте. Красногорский район они знали как свои пять пальцев. Они хорошо подготовились к Международному женскому дню.

Хрущев понял, что пора принимать экстренные меры. Действовать путем арестов и запугивания было все равно что стрелять холостыми патронами. Терять время стало слишком опасно. Берия следует по пятам и наступает на больные мозоли: в столице грабят как на рынке, убивают как на войне, милиция третий год не может поймать обнаглевших налетчиков, а первый секретарь не способен

обеспечить безопасность москвичей. Хрущев катастрофически проигрывал в борьбе за московские позиции. Страх банды карабкался все выше — от районного отделения милиции до Хрущева, МГБ и Берии. Неизвестно, скрыл ли Берия криминальную ситуацию в докладах Сталину.

—    Я думаю, Сталин знал, — осторожно говорит генерал-майор В.П. Арапов.

—    Когда я расследовал убийство одного крупного военного инженера, то несколько раз сопровождал Берию его в «бьюике» на ближнюю дачу. О громких преступлениях всегда докладывали.

Розыск преступников возглавляли яркие погоны: начальник Управления московского розыска полковник Константин Гребнев и начальник его 1-го отдела подполковник милиции Семен Дегтярев, подполковник госбезопасности Иван Парфентьев (он возглавит МУР в 1953 году). Позже подключили Андрея Холомина, начальника Уголовного розыска Московской области, и его заместителя Игоря Скорина. Все ходы расследования докладывались лично главе МГБ С. Игнатьеву. Дело было у него на контроле, а он предпочел бы держать его под колпаком. Это раздражало, нарушало тонкий баланс власти. Любой донос мог оказаться роковым и для нового министра госбезопасности.

Бериевский лагерь добился падения Абакумова (хотя, по иронии судьбы, его, заклятого врага Берии, прокурор Р. Руденко назовет на суде членом банды Берии). Но Хрущев был по-прежнему сталинским фаворитом: у Никиты Сергеевича нельзя было даже под микроскопом разглядеть хотя бы небольшое морально-бытовое разложение. Берии оставалась последняя козырная карта — в столице Хрущев воюет с преступниками и воры одерживают вверх.

Так уголовные игры нескольких подмосковных парней смешали все карты в политической игре компроматов.

Двадцать четвертого марта 1952 года черная правительственная машина вплыла на Петровку, 38. Это был Никита Хрущев. Больше часа он выступал перед начальством московской милиции. В результате был организован оперативный штаб по розыску банды, о которой было так же мало известно, как и два года назад. Штаб возглавил заместитель министра МВД Александр Овчинников, комиссар милиции второго ранга. Биография комиссара Овчинникова — и типична, и все-таки удивительна. Родившись в бедной крестьянской семье в Пермской губернии, он познал и крестьянский труд, и опасности красноармейской службы, и терпение делопроизводителя в отделении милиции. Он знал не просто жизнь, а нашу жизнь — вдоль и поперек. Проработав помощником руководителя наружной службы Свердловской области, в 1942 году Александр Овчинников возглавил Управление уголовного розыска, а в 1949 году стал заместителем министра внутренних дел.

На 24 марта 1952 года положение муровцев было не из легких: изнурительная разыскная работа, чувство бессилия, давление вышестоящих начальников, ожидание следующего налета, после которого грабители опять не оставят следов. Но Овчинников умел работать и требовал того же от подчиненных. Он ценил и людей, и добросовестное отношение к делу. В отличие от министра госбезопасности Игнатьева, он корректно разговаривал с подчиненными ему сотрудниками и обладал проницательностью. Комиссар сразу почувствовал, что расследование идет по штампу и посмотрел на дело по-новому, сразу отметив одну деталь: в банде никогда не мелькали ножи — непременный атрибут блатной группировки.

— Будут созданы две группы, которые займутся расследованием всех — понятно? — всех происшествий, в которых замешаны компании молодых людей, — заявил замминистра. — Московскую группу возглавит подполковник Дегтярев, а работу по Подмосковью возьмет на себя подполковник Скорин. Сейчас главное — хорошо отоспаться. Все свободны.

Игорю Скорину было отведено утреннее время для краткого доклада и неограниченное обсуждение хода дела начиная с одиннадцати часов вечера. Оперативники воспряли духом. Описания высокого главаря были снова разосланы во все отделения милиции. Был отдан приказ докладывать о любых необычных действиях и правонарушениях со стороны компаний молодых людей. Хрущев остался доволен результатами встречи и решил, что слышит о ненавистной банде в последний раз.

Однако партийному руководству Москвы нанесли пощечину уже через два дня после совещания. 26 марта 1952 года четверо примелькавшихся бандитов пометили Бабушкинский район: вынесли 25 тысяч из магазина № 7 на Советской улице. На этот раз Митин даже не подумал заранее, куда положить деньги, а просто одолжил сумку у самого продавца. Взяли магазин без крови, хотя Митин сразу выстрелил в воздух, чтобы ни у кого не было сомнений, что пистолет заряжен. После ограбления они бросились в разные стороны и встретились, как обычно, у метро «Сокол». Никаких фургонов «Хлеб» или «Скорая помощь», грузовиков, тем более такси... Знакомый автобус № 42 по маршруту Сокол — Красногорск довез ж до дома среди других крас-ногорцев, с которыми они спокойно разговаривали.

При осмотре места преступления, у входа в подсобное помещение, была обнаружена гильза от патрона калибра 7,62 мм, а в торговом зале была найдена еще одна гильза от патрона того же калибра. Это подтверждало показания очевидцев, что главарь преступной группы стрелял почти всегда из ТТ, хотя одновременно носил при себе пистолеты и других систем. Но эти улики не сдвинули дело с мертвой точки.

Этим же летом в МУРе началось еще одно расследование. Была убита супружеская пара Лаврецких — подпольных миллионеров и торговцев «камешками». Они претерпели жестокую смерть — после ограбления были прибиты гвоздями к столу. Убийство Лаврецких смешало все кадровое распределение МУРа. Почти все сотрудники были заняты бандой Митина. Но зверская расправа с известной парой вышла на первое место в графике убойного отдела. Игорь Скорин разрабатывал всевозможные версии. Однако бандит скоро сам наследил новым кровопролитием, совершенным тем же методом. Блатные часто допускают промахи. У них формируется почерк, но самое главное — на любого искусного блатного найдется способный милицейский агент. На этот раз распятой жертвой оказался неприкасаемый — скупщик краденого, главный гарант и правая рука блатных. А расправа со скупщиком краденого — дело почти небывалое в моральном кодексе блатного мира. Воровская Москва была обозлена не на шутку. Игорь Скорин умело это использовал. Он лично переговорил с нужными людьми — авторитетами криминального мира.

— В то время в МУРе было около девятисот платных агентов, — рассказывает Владимир Арапов. Видя мое изумление — ну и цифра! — он решает его подогреть: — ... и шестьсот из них — женщины. Однажды мой агент Машка спасла мне жизнь. Я оказался в магазине на Крестьянской Заставе во время ограбления и был в штатском. Однако один блатной узнал во мне муровца и направил на меня пистолет. Машка быстро отвела дуло, и пуля пролетела мимо. Машка сказала бандиту, что сделала это, просто испугавшись, что за сотрудника им была бы стенка, и ее подельник ничего не заподозрил.

Я перебираю фотографии начала 1950-х. Владимир Арапов в элегантном пальто у служебной машины. Он же в костюме с иголочки у кинотеатра. В шляпе и с голливудской осанкой у стадиона. Даже на работе он выделяется прекрасным гардеробом. И это при зарплате старшего лейтенанта и комнате в милицейском общежитии. Интересуюсь. Вместо ответа он показывает фотографию стройной молодой женщины с большими глазами и тонкими чертами лица.

— Моя жена работала модельером мужской одежды, — поясняет генерал-майор.

Любуясь красивой парой на отдыхе в Кисловодске, перевожу взгляд на следующий снимок, сделанный в Большом Гнездниковском переулке. Темная косоворотка, подпоясанная ремнем. Стриженая голова. Контраст — просто разительный.

—    Это я после выхода из одной банды. И по моей наводке банду обезвредили, — спокойно говорит Владимир Павлович, как будто поясняет, как пройти к ближайшей булочной.

—    Значит, легендарного Шарапова все-таки внедрили?

—    Да нет, это совсем другая история. Это было раньше, мне было около двадцати двух лет.

Подполковник Игорь Скорин тоже понимал, что соль оперативной работы — не в погоне и стрельбе, а в умении разговорить нужного человека, суметь подчинить блатного своей воле, своему заданию. Разговор по делу Лаврецких произошел в Сандуновских банях. Баня была местом, где интересы муровцев и блатных традиционно пересекались. Это была нейтральная, безопасная территория. Без оружия, без арестов, без «жучков». Как говорится, в бане все равны. Разузнав, что можно и нужно, от представителя криминалитета, Скорин понял, что уголовный мир ведет свое собственное расследование и ему, Скорину, надо вырваться вперед. Ниточка потянулась: номера облигаций, проданный мотоцикл, телефонная будка, назначенная встреча. Жестокого рецидивиста — убийцу Лаврецких и скупщика краденого — арестовывали подполковник Игорь Скорин и майор милиции Сергей Дерковский. Однако премия и похвала самого комиссара Овчинникова были недостаточны для того, чтобы почувствовать некоторый подъем — ведь другая, неизвестная, банда продолжала сжигать за собой все мосты и не оставляла ни следов, ни запаха. Убийство Лаврецких раскрыли за два месяца. За бандой молодых налетчиков охота велась уже два с половиной года.

Митинская банда не унималась. И не давалась. На следующий раз они отступили от правил и сработали летом, хотя уже без Николаенко, только полгода назад снявшего зонный клифт. «Помыкался он в гордости и снова загремел...» Теперь он загремел в лагерь за отсутствие прописки. Но к этому времени у Митина под рукой была замена: Коровин, его приятель по Брусчатому поселку.

Тридцать первого августа 1952 года банда ворвалась в чайную на станции Снегири. Чайная — только звучит невинно. В те времена в столовых не подавали горячительные напитки, а в чайных можно было купить алкоголь, поэтому касса работала бойко. Последний вечер лета, теплый и светлый. Приветливое деревянное строение в стиле сказочной избушки. Когда высокая темная фигура Митина загородила вход и раздался резкий крик «На пол!», от неожиданности и ужаса все словно оцепенели. Митин обнажил оружие и в считанные секунды принудил всех повиноваться. Но сторож, крепкий мужчина лет сорока, не растерявшись, бросился в подсобку и сорвал со стены ружье. Увидев направленное на него дуло, Митин выстрелил. Сторож скончался в больнице через несколько часов.

Кровавая развязка не оправдала себя. В кассе было всего около четырех тысяч. Для многих — целое состояние. Для митинцев — риск впустую.

Через месяц, в начале октября, Лукин и Митин поехали на электричке в Москву, чтобы выбрать новую точку для ограбления. Подходящий объект скоро появился — палатка «Пиво-воды» на платформе «Ленинградская». Лукин стал более дерзким, его мало что сдерживало. Забыв о всякой осторожности, он позвонил Аверченкову на работу и договорился о встрече на «Ленинградской». Аверчен-ков сразу смекнул, в чем дело. Встретившись на пустынном перроне, все трое вошли в палатку. Аверченков запер с внутренней стороны дверь и остался у входа, а Лукин потребовал у кассирши выручку и, рванув к себе ее собственный кожаный чемоданчик, бросил туда деньги.

Поднялся посетитель за ближайшим столиком.

—    Что ты делаешь, мать т...

Выстрел оборвал его возмущение и саму жизнь. Тогда другой посетитель бросился на Митина, несмотря на то что тот продолжал держать всех под прицелом. Митин отбил его ногой, однако посетитель быстро поднялся, снова попытался остановить его и получил выстрел в голову.

—    Что ты там возишься?! — крикнул через плечо Лукин, образцовый студент МАИ. — Что ты там возишься...

Митин выбежал с Лукиным на перрон и в последнюю минуту вскочил в отъезжающий поезд. Вынув деньги из сумки, он мельком увидел какие-то документы и детские фотографии. Сойдя на следующей станции, они прошли по мосту через Сходню. Размахнувшись, Лукин выбросил сумку как можно дальше в темную реку, и вода покорно проглотила улику.

Для генерала Арапова ограбление на «Ленинградской» — не глава из детектива. Это тихая сцена смерти, два трупа. Два человека, последний выбор которых был дать отпор трем вооруженным парням, грабившим кассира-женщину.

— Жалко их было. — У Владимира Арапова эти простые слова звучат глубоко, с мыслью. Я поняла, что именно сила сострадания была сутью и смыслом его мужественной работы. Он никогда не забывал, ради чего рискует жизнью. Чтобы приблизить эру милосердия.

Но бандитское безумие продолжалось. Поздним вечером 1 ноября 1952 года Митин, Лукин, Болотов и Авер-ченков подошли к магазину на Лиственной аллее, недалеко от Ботанического сада. Надо сказать, что в октябре 1952 года Совмином СССР было принято решение возложить на милицию охрану торговых и промышленных предприятий. Но тимирязевский магазин никто не охранял.

В те годы магазины закрывались поздно. Страна работала почти по такому же графику, что и Сталин. Было около девяти часов вечера, когда банда вошла в магазин, а в зале все еще находилось около двадцати человек, некоторые были с детьми. В кассу стояла небольшая очередь. Митин громко приказал всем лечь на пол. Кассирша возмутилась и бесстрашно отказалась давать деньги. Болотов выстрелил ей в плечо. Воспользовавшись суматохой, заведующая закрылась в кабинете и прикрыла дверь шкафом. Лукин закричал: «Открой, пристрелю!» — и с неожиданной силой стал ломать дверь. В сводке о нем только и сказано: пьяный, но бледный. Обчистив кассу на двадцать четыре тысячи рублей, вся бандитская группа вышла на улицу и быстро двинулась вдоль пустынного Сусоко-ловского шоссе. Двое, одним из которых был Лукин, отстали. Проходивший неподалеку лейтенант милиции окликнул их и попросил прикурить. Это был участковый 111 -го отделения милиции Федор Грошев. У молодого милиционера работала интуиция. Заподозрив неладное — по взглядам, по водке, по обрывкам разговоров, — он потребовал предъявить документы. Лукин был взвинчен и раздражен. Грошев настаивал. Возник конфликт. Обернувшись на шум, Митин решил, что лейтенант производит арест, и прервал разговор выстрелом. Смертельно раненный, лейтенант Грошев все-таки пробежал еще около семидесяти метров, к перекрестку Сусоколовского и Владыкинского шоссе, и упал.

Вызванный на место преступления Владимир Арапов тщательно осмотрел магазин и близлежащую территорию. Посетители пытались оказать первую помощь раненой кассирше, и поэтому никто не следил за преступниками, когда они вышли на улицу. Но к магазину прибежали два подростка и рассказали, что видели подозрительного человека у шоссе. Благодаря им восстановили всю цепь событий. В научно-техническом отделе провели баллистическую экспертизу. Установили, что выстрел произведен из пистолета системы ТТ калибра 7,62мм. Подростки дали довольно точное описание высокого парня, который стрелял в участкового милиционера. Было также обнаружено, что найденная в бабушкинском магазине гильза патрона имеет след осечки, образованный бойком того же самого пистолета. А дальше расследование застопорилось.

Почти три года безнаказанности стали притуплять обычную осторожность Митина. Он даже потерял наган после того, как напился где-то в Москве, но не придал суеверного значения этому обстоятельству. Чутье на опасность его подвело.

Шестнадцатого декабря Лукин и Митин вышли на магазин в Сталинском районе, недалеко от знакомого им стадиона, и ограбили его по уже сложившейся схеме. С деньгами не повезло: не набралось и четырех тысяч. Накануне Нового года, снова вдвоем, они приехали на Таганку и попытались взять магазин на Покровской заставе. Но на этот раз посетители оказали быстрое сопротивление, а директор даже запустил в Митина стулом.

Банда стала высматривать новый объект для нападения.

Седьмого января 1953 года Лукин и Базаев выступали на соревнованиях по хоккею в Мытищах. Там Лукин и приметил сберкассу на площади Дзержинского. По возвращении в Красногорск он встретился с Митиным и сказал, что знает, где можно хорошо заработать. Вся команда приехала на условленное место уже через день, около полудня.

mamonova-022

Стадион в Сталинском районе. 1950-е гг.

Войдя в сберкассу, Митин рывком перекрыл дверь тяжелой батареей и подошел к кассе. Одна из кассирш закричала, и он дважды ударил ее в лицо пистолетом — ударил с такой силой, что обойма выпала и отлетела в сторону. Недостаток пистолета ТТ — малоемкий магазин часто выпадал из-за случайного нажатия на кнопку, которая его фиксировала, — на этот раз оказался милиции на руку. Это стало существенной уликой — ведь до этого Митин оставлял на месте преступлений только гильзы и пули.

...Но пока Митин стоял в центре зала и держал всех под прицелом второго пистолета. Посетители, не шевелясь, лежали на полу и по шуму над головой догадались, что один из грабителей (это был Лукин) перепрыгнул через прилавок и сгреб деньги в сумку — 30 тысяч рублей.

Тишину разорвал заверещавший звонок. Все вздрогнули от неожиданности, включая самих бандитов — ведь обычно Митин сразу обрывал телефонные провода. После короткого замешательства Лукин снял трубку.

—    Это сберкасса? — раздался мужской голос. На другом конце провода находился дежурный отделения милиции. Значит, кассирша все-таки успела нажать кнопку сигнализации.

—    Нет, стадион.

Лукин бросил трубку и вырвал провод. Покидая сберкассу, он уже у выхода заметил, что с его ботинка слетела галоша. Времени было в обрез, и он не стал ее искать, а просто скинул вторую.

Когда приехали оперативники, перепуганные сотрудники сберкассы указали на обойму и две галоши в разных концах зала. Но участники ограбления были далеко. Попутный грузовик довез их до Сокола, и до Красногорска они добрались уже затемно. Пересчитали деньги, отделили долю Николаенко, находившемуся в зоне. Двадцать тысяч. Позже эти деньги повезут ему в лагерь Лукин и Базаев.

Митин бросил пустую сумку в красногорскую реку Баньку и смотрел, как она исчезала в черной воде под белыми льдинами. По скрипящему снегу он дошел до Губай-лова, где виднелся его новый дом.

Владимир Арапов был не единственный, кто обратил внимание на странную оговорку грабителя. Почему стадион'? Почему не магазин, ресторан, баня, в конце концов? Он сопоставил точки налетов на оперативной карте, и его поразило обстоятельство, на которое он не обращал внимания раньше. Многие ограбления произошли недалеко от местных стадионов — «Динамо», «Мытищи», «Тушино», стадиона в Сталинском районе и других спортивных центров.

Игорь Скорин немедленно дал ход этой версии. В его голове сразу сложились все части головоломки. Вокруг стадионов всегда много народа — и никто не обращает внимание на группы молодых парней. А ведь, по описаниям свидетелей, грабители были молодые люди спортивного вида. Может ли быть, что все эти годы МУР гонялся за призраком? За бандой, которой не было? Может ли быть, что это не уголовники, а игроки одной из московских команд?

Ведь советский спорт тоже не был безопасной территорией. Трое братьев Старостиных, популярнейших футболистов, сидели в лагере по 58-й статье. Даже сборная команда по футболу, после проигрыша югославам на Олимпийских играх 1952 года, подверглась расформированию, сильному давлению. Спортсмены каждодневно имеют дело с моральными и физическими нагрузками, конфликтами, соперничеством. Словом, самовозгораемые составные для стремления как-то отыграться, вырваться, получить удовлетворение от риска. Сотрудники милиции все чаще приходили к мысли, что в деле расследования этой бандитской команды не должно быть неприкасаемых. То, что раньше казалось немыслимым — подозревать в бандитизме группу советских спортсменов, — теперь стало просто одной из версий.

Игорь Скорин был опытный оперативник. Он много лет работал в угрозыске Латвии, наводненной бандами, в самое тяжелое, послевоенное время. Раскрыл банду Вал-домса, оставившую десятки трупов при ограблениях маслозаводов. Но в то же время он работал и по преступлениям, организованным (или совершенным) вполне добропорядочными молодыми людьми. И теперь его преследовала мысль, что, несмотря на бандитские повадки, грабители чем-то выделялись из обычной уголовной массы. «Вот почему все переговоры и облавы в блатной среде упорно не дают результатов! Это не уголовники. Интуиция Овчинникова оказалась верной».

В тот же вечер, в 11 часов, Скорин приехал к Овчинникову и изложил свои соображения. Во все отделения милиции снова разослали приказ обращать внимание на любые неординардные события в среде молодежи, особенно во время спортивных событий. На этот раз ждали недолго.

Молодая, бестолковая сила просто кипела в Лукине, и от избытка энергии и денег он решил покуражиться. Выпив с друзьями недалеко от Красногорского стадиона, он, смеясь, укатил от торговой точки бочку с пивом. На возмущение продавщицы они не реагировали, а когда она пригрозила позвать милицию, Лукин выкупил всю бочку и стал тут же угощать всех желающих. Среди тех, кто с готовностью окружил парня, был и Владимир Арапов. Он с наслаждением выпил предложенную кружку — холодное пиво на морозе — и взял на заметку бойкого молодого человека, с такой легкостью расставшегося с деньгами.

Александр Чариков, молодой сотрудник Красногорского угрозыска, оперативно составил протокол на веселую компанию. «Черт знает, чем приходится заниматься! Из Москвы идут директивы, как разработать опасную банду, неуловимую, как черная кошка в темноте. А приходится отвлекаться, составлять справку на хороших местных ребят, угостивших прохожих пивом». Он знал их почти всех — отец заводилы, Лукина, был сотрудник органов. С другом Лукина, интересным, щедрым парнем, он сам нередко говорил за жизнь и давал советы по неполадкам в его мотоцикле. Был ли Митин на площади во время пивного пира? Нет, как будто его не было. Но работа есть работа. Информацию на участников происшествия затребовала Москва. Чариков лично доставил папку заместителю главы МВД Александру Овчинникову.

Комиссар Овчинников внимательно изучил дело каждого. В последние недели он просматривал огромное количество документов. Их поступало много — из Москвы и Московской области, из лагерей. Были подняты следственные дела похожих ограблений, но группа высокого бандита оказывалась к ним непричастна. На этот раз, несмотря на положительную характеристику участников веселого недоразумения в Красногорске, он все-таки поручил провести проверку.

Овчинников отдернул занавеску, которая закрывала оперативную карту Москвы. Кольцо ограблений, совершенных неизвестной бандой, почти сжималось вокруг Красногорска, но ни разу не коснулось даже Красногорского района. Много лет спустя Иван Спирин, который в те годы был начальником уголовного розыска Красногорска, вспомнит пословицу: «Волки на своей территории скот не режут».

Утром откомандированный сотрудник милиции уехал в Красногорск. Никакого компромата он сначала не нашел, зацепиться вроде не за что. Работают на оборонных заводах, пользуются уважением, занимаются спортом. В общем, молодые ребята живут в духе времени. Двое из них неразлучны — Лукин и Митин. С ними часто бывает токарь с КМЗ Базаев. Похоже, у них водятся деньги, они иногда бывают в ресторанах в Красногорске и Москве... Но ведь пьют они мало, неженатые, а на оборонных заводах платят нормально. Почему бы не быть деньгам? Их жизнь ничем не отличается от жизни других. Единственное обстоятельство вызывало подозрение: Лукин выезжал на стадион «Мытищи» накануне ограбления сберкассы. Сотрудник МУРа знал об имеющихся уликах — галошах, реплике о стадионе и высоком главаре — и решил сделать проверку по всем трем фактам.

mamonova-023

Вещественные улики с ограбления сберкассы и обыска на квартире Лукина

Красногорский стадион взяли под наблюдение оперативники и милицейская агентура. Особо заинтересовались Иваном Митиным. Все в нем вызывало подозрение у Арапова. Его взгляд, его повадки, его коричневое кожаное пальто. По четкому отпечатку на снегу определили, что ботинки одного из членов компании оставляют рельефный рисунок, похожий на отпечатки внутри галоши, брошенной в мытищинской сберкассе. 38-й размер. Размер Лукина. В научно-технический отдел уголовного розыска доставили пару обуви, принадлежащую Лукину. Была установлена идентичность отпечатков подметочной части подошв и каблуков, а также углублений от гвоздей, которыми прикреплены подошвы ботинок. Однако, проведя тайный обыск на квартире Лукиных, Арапов не обнаружил ни денег, ни огнестрельного оружия. Только после нескольких дней слежки в Красногорске он увидел, как Лукин вошел в один из домов на Октябрьской улице и довольно быстро покинул его. Осмотрев чердак дома, Арапов нашел пистолеты систем ТТ и ВИС, тринадцать патронов калибра 7,62, семь патронов калибра 7,65 и три — 9-миллиметрового.

Наконец-то прорыв! Арапов был как в сыскной лихорадке. Неужели МУР вышел на след? Но одного факта наличия патронов и пистолетов было недостаточно. Нужно было прощупать все связи Лукина и действовать при этом с исключительной осторожностью. Ведь под подозрением оказалась гордость Красногорска: передовики производства, некоторые — члены ВЛКСМ, а Болотов, друг Митина по Тушино, — коммунист. «Почему бы нет? — размышлял Арапов. — При всей своей молодости Митин уже токарь высшего разряда, у него умелые руки, точный глаз и крепкие нервы. Тем более парень с прошлым: еще юнцом попал в тюрьму за наган».

В то время, когда в Москве признавали существование только бандитов «Черной кошки», исчадий ада, нравственно совершенно нищих и глухих, утечка информации о реальных носителях зла могла иметь эффект разорвавшейся бомбы. Ведь эти красногорские парни сделали все, что требовала страна: работали на оборонную промышленность, откликнулись на призыв Сталина лидировать в спорте, были хорошими товарищами... И грабили в открытую — быстро, нагло, жестоко. В общем, ум и совесть эпохи. Муровцы были потрясены.

Может быть, тогда МГБ и пришло в голову покрыть истинное положение дел мифом о головорезах из «вернувшейся» «Черной кошки»? Ведь бандитское подполье продолжало кишеть преступниками, гораздо более типичными в представлении обычных граждан... В идеологических интересах требовалась «утечка» информации о раскрытии сотрудниками МУРа и МГБ опасной банды рецидивистов, а не молодых рабочих-комсомольцев с оборонного завода.

Но дело еще не было закончено. Розыск — кропотливая, неблагодарная работа. В документы попадает только верхушка айсберга оперативно-агентурной работы. Я с удивлением узнала, что сами оперативники, участвовавшие в расследовании, могли быть не в курсе операции, проводившейся параллельно. Ведь целых три года отчаянные поиски не приносили результатов.

Неизвестная банда выдала себя сама. За три недели января пронеслась лавина улик, свидетельств, совпадений, оговорок и признаний, которая окружила красногорскую группу как несколько рядов колючей проволоки.

Из Свердловска поступило сообщение: в разговоре с сокамерником (это был милицейский агент) некий Самарин проговорился о банде, которую сколотил в Красногорске, и назвал имена Митина и Агафонова. В другом лагере, в Петрозаводске, еще летом 1952 года произошли роковые для Митина события.

На зоне Николаенко сдружился с одним заключенным, домушником с двадцатилетним стажем. Дружба за колючей проволокой бывает, но она там же и заканчивается. Это исключительные условия, когда люди сближаются по необходимости, от страха, от тоски по дому и настоящим друзьям, оставшимся на свободе. Может показаться странным, что опытный сорокалетний блатной нашел общий язык с парнем двадцати четырех лет, которого взяли за отсутствие прописки. Но лагерь есть лагерь. Возможно, новый друг Николаенко был информатором лагерного начальства. Как бы то ни было, этому тюремному другу подошел срок выйти на свободу. Он решил завязать с воровской профессией, вернуться в Калинин к матери и сестре. Но Николаенко этого не знал и снабдил его запиской для одного человека, который может помочь ему на первое время деньгами, взять его в налеты на магазины и сберкассы. Когда тот приехал домой, узнал, что его сестру убили блатные. Отчаявшись найти убийц, он поехал к подполковнику Игорю Скорину в областной уголовный розыск. Ско-рина он знал не понаслышке — знаменитый сыщик повязал его в последний раз. В обмен на помощь в розыске бандитов, виновных в гибели его сестры, Скорин поручил ему определенные агентурные задания. Так появился в МУРе новый агент — в картотеке он числился под именем «Мишин».

Встреча с человеком состоялась в пивной на станции «Мытищи», адрес которой указал сам Николаенко. Николаенко пренебрег первой заповедью банды — не верь. Он сидел с сокамерником, намного его старше, всего три месяца и послал его в самое логово, куда не могла добраться рука Московского уголовного розыска. Если бы он не спал ил ся на этом сам, можно было заподозрить или предательство со стороны самого Николаенко, или месть. Но его подвела нормальная человеческая способность верить.

Однако записка Николаенко — далеко не единственная причина, по которой сотрудники МУРа появились в Красногорске. Хотя точка отсчета началась с первого глотка пива, который сделал Лукин после последнего ограбления, в остальном многие факты и даты очень противоречивы.

Агент Мишин, пришедший к Игорю Скорину с информацией о Николаенко, сообщил и его кличку — «Армян». Неизвестно почему (Николаенко был русский и родился под Саратовом), но это прозвище закрепилось за ним еще до заключения. Значит, Николаенко действительно доверился блатному корешу. А вот дальше возникает ряд неточностей. Согласно дошедшей до нас истории, агент встретился в Мытищах с посредником, хранившим их пистолеты. Но ведь банда никому не доверяла оружие, кроме родственника Болотова, капитана армии в отставке Се-михатова. Он держал на чердаке Педагогического института, где работал электромонтером, наган и пистолет «Фроммер», которыми и вооружал Болотова, Аверченко-ва и Митина. По внешности и возрасту Семихатов никак не подпадал под описание, составленное агентом Мишиным. Далее, иногда Митина называли Рыжим, за медный оттенок волос. Мишин сказал, что послал пацана позвать ему Рыжего, и появился молодой парень.

Он сел напротив и спросил в упор:

— Ты кто такой?

Это была митинская манера. Только он, прочитав записку, мог обрадоваться вестям из зоны. Ведь Семихатов (даже если бы это был он) вообще не был знаком с Николаенко.

Писатель Эдуард Хруцкий встретился с Мишиным в середине 70-х, и бывший агент, который уже свел татуировки и работал высококвалифицированным слесарем, рассказал ему все, что помнил. Четыре месяца он встречался с этим парнем в ресторанах и входил в доверие. Но почему тогда Митина не взяли раньше? По словам агента, тот не скрывал, что серьезно зарабатывает грабежами, и тем более сделал серьезный промах, одолжив Мишину пистолет. Когда в научно-техническом отделе МУРа оружие отстреляли, баллистическая экспертиза увязала именно этот пистолет с ограблениями, совершенными высоким бандитом. Взять Митина на деле не представляло бы трудности. Однако до ограбления сберкассы в январе 1953 года и выходки с пивной бочкой Митин не был под наблюдением МУРа. Там не имели понятия ни о Красногорске, ни о спортивной биографии налетчиков. Нет сомнений, что события, о которых рассказал Мишин, действительно имели место, но по прошествии стольких лет просто не поддаются хронологической раскладке.

Скорей всего, оба донесения из лагерей были сделаны не случайно, а были результатом целенаправленной работы сотрудников МУРа, когда личности подозреваемых были уже установлены. Я попросила генерал-майора Арапова восстановить те далекие события.

— Когда Лукин и Базаев поехали в Мурманск, в лагерь к Николаенко, — рассказывает Арапов, — к ним в купе подсел наш сотрудник. Воспользовавшись моментом, когда Лукин и Базаев вышли в ресторан, он вскрыл чемодан и обнаружил двадцать тысяч рублей в банковской упаковке. После проверки номеров ассигнаций, было выяснено, что это деньги с ограбления подлипковской сберкассы. Он запросил дальнейших указаний. Москва дала установку, чтобы деньги беспрепятственно дошли до адресата. Им и оказался Николаенко.

Нащупав другие связи Митина, милиция вышла на Самарина, заключенного Свердловского лагеря. Его описание совпало с информацией о белобрысом парне, расстрелявшем Кочкина в феврале 1950 года. Видимо, тогда и подсадили к нему опытного урку-информатора, который сумел его разговорить.

После того как разработали Красногорск, поставили подслушивающие устройства на те телефоны, к которым имели допуск подозреваемые. Как у А.Солженицына «В круге первом», делали тайную проверку на голос, который произнес фразу «Нет. Это стадион».

Улик скопилось достаточно. Но решающим фактом должно было стать опознание. В назначенный день милиционеры приехали в Красногорск вместе с несколькими очевидцами налетов.

МУР замер в ожидании. Комиссар Овчинников держал ладонь на приказе об аресте, готовый его подписать в тот же день. «Двадцать два... двадцать пять налетов... — думал он. — Неужели все это наконец закончится? Или снова ошибка?»

В этот февральский день весь Красногорск собрался на стадионе. Хоккейный матч был в самом разгаре. Митин, одетый в летную куртку, стоял вместе с Лукиным и Базаевым у самого края льда. Незамеченные в толпе, свидетели ограблений разглядели всех троих и без колебаний опознали высокого бандита в кожаном пальто.

Стадион, где Митин встречался с друзьями, болел за команду КМЗ, проводил праздники и куда ходил на свидания, стал и местом разоблачения.

На трибунах свистели и кричали, поддерживая свои команды. Митин жил игрой, не подозревая, что для него игра уже кончилась. Круг смерти замкнулся. И круг жизни тоже.

Через три недели умер Сталин.

 


 

ГЛАВА 3 ЖИЗНЬ

На первый взгляд, да и на второй, и на третий, жизнь всех участников банды была сложена из тех же кирпичиков, что и жизнь миллионов советских граждан той эпохи. Когда и почему судьба этих парней дала трещину? Когда в подсознание прокралась мысль «не пойман — не вор»?

Иван Митин родился в деревне под Можайском. В семье было четверо детей, Иван старший. Когда наступил 1941 год, Митины уехали в эвакуацию, в Башкирию. Через год их перебросили из Бирска на Красногорский завод, который дал семье комнату в Брусчатом поселке, что между лесом и Черневским полем. Еще до войны там было построено около четырех десятков домов из деревянного бруса. Митин поступил токарем на Красногорский завод. В войну подростки взрослели рано. Самарин стал работать на том же заводе в четырнадцать лет, Коровин — в тринадцать.

Митин вымахал ростом, внешне и внутренне был старше своих лет. В инструментальном цехе он работал на равных со взрослыми и помогал семье, как мог. Семья зависела от него больше, чем он от семьи.

— Мои родители знали Митиных еще по Бирску, — рассказывает Л.А. Щербакова. — Когда они встретились в Красногорске, то очень обрадовались старым знакомым. Потом мой брат учился в институте с их младшей дочерью, уже после всего случившегося. Будучи подростком, он встретил Ивана где-то у плотины, недалеко от леса. Завязался разговор. Это было в 1952 году. Видимо, брат рассказал о своих мальчишеских столкновениях — то ли из-за девчонок, то ли еще из-за чего. Митин, молчавший до этого, неожиданно сказал — дескать, не бойся никого и ничего, а если что — скажи мне, у меня серьезная команда есть. Сказал как-то жестко, с намеком. Брату стало не по себе, и он избегал его после этого случая.

Война наводнила страну оружием. Его находили в лесах, его обменивали, им торговали, несмотря на тяжелую уголовную статью. Когда в 1944 году к Митину попал наган, он оставил его себе, из любопытства или на всякий случай. История эта темная, концов ее не найти. Митин объяснял, что отнял наган у ребятишек, которые нашли его недалеко от воинской части. Ходили слухи, что его подставили, что он хранил у себя чужой пистолет и не заложил подлинного владельца. Но в те годы закон о несдаче оружия косил всех без разбора. Иван, работавший в несколько смен на оборонном заводе НКВД, не получил снисхождения и был осужден военным трибуналом войск НКВД Московского военного округа на пять лет лагерей. Ему было семнадцать лет, и День Победы он встретил в тюрьме. У многих его сверстников была похожая история. И Самарин, и Аверченков не стали сдавать найденное в лесу оружие. Шла война, и они научились им владеть — трофейным «вальтером», наганом и, конечно, легендарным пистолетом ТТ.

Кстати, генерал Федор Токарев, создатель пистолета ТТ, часто бывал на Красногорском заводе. Он был не только прекрасным оружейником, но и участником других проектов военного и гражданского назначения. В 1949 году все руководство завода встречало его правительственный лимузин у главной проходной. Токарев привез образец нового панорамного фотоаппарата. Однако пистолеты он делал лучше. Ведущие специалисты завода сразу выявили недостатки фотокамеры, но боялись высказать это напрямую. Уйдя от прямой конфронтации — ведь сам Сталин называл Токарева своим личным другом, — красногорские оптики провели дополнительные испытания фотоаппарата в условиях искусственного тумана. Токарев был раздражен оказанным приемом и уехал.

— Напустили тумана, — бросил генерал на прощанье.

Через несколько месяцев его главное детище — ТТ — станет смертоносной игрушкой в руках красногорской банды.

Большая часть срока, который Иван Митин провел в тюрьме до амнистии, пришлась на начало так называемой сучьей войны. Его лагерный опыт навсегда остался закрытой темой, но то, что творилось в послевоенных зонах, не могло не втянуть его в свою жуткую воронку.

Как разорвалась бомба сучьей войны? Многие уголовники, воевавшие в штрафных батальонах, были крупными авторитетами в воровском мире. А воровской закон жестко карает отступников. Взять в руки оружие и воевать на стороне государства — преступление. Сотрудничать с органами — преступление. Знаменитая фраза Жеглова-

Высоцкого «Вор должен сидеть в тюрьме!» парадоксальным образом отвечает убеждениям и самих блатных. Зона — это их собственный мир, свой монастырь, куда, как известно, со своим уставом не лезут. Если ты взял оружие и твои интересы, даже невольно, совпали с интересами государства, — ты трус и ссучившийся. Сотрудничество с властью имеет много тонкостей в блатном мире: зек механически выполняет просьбу охранника принести что-нибудь — ссучился; ударил в гонг звать на обед — значит, ссучился; участвовал в уборке территории — снова преступил воровской закон.

«Вы лучше лес рубите на гробы. В прорыв идут штрафные батальоны...» Этими гробами штрафники угрожали фашистским полчищам. Но гробы были уготованы и им самим. В них стреляли не только немецкие солдаты и советские заградительные отряды. Вернувшихся с войны зеков приняло в штыки третье войско — воровское. Штрафников снова стали истреблять — теперь уже свои, истреблять с жестокостью и ненавистью.

Уголовников с судьбой или, скорее, с характером Левченко из фильма «Место встречи изменить нельзя» были единицы. Многие уголовники соглашались идти в штрафбаты потому, что война давала возможность вырваться на свободу, снова почувствовать оружие. Война означала риск. И мародерство. В Красногорске мародерство пережили так же, как и в Москве. Целыми подводами приезжали в опустевший город жители близлежащих деревень и опустошали квартиры, наспех оставленные перед эвакуацией.

Идти в штрафной батальон предлагали закоренелым преступникам и убийцам, презиравшим и жизнь, и смерть. Но на фронте многие быстро поняли, что в этой войне и жизнь, и смерть — совсем другого, высшего порядка. Умение быстро принимать решения, потеря товарищей, ненависть к врагу постепенно расшатывали моральный кодекс блатных. Послевоенный синдром срезал их так же, как и других фронтовиков. Мир вокруг изменился сам. На зоне (большинство освобожденных снова попалось на привычном ремесле) они решили, что старый воровской закон надо менять. Участие в войне не только не подняло штрафников в глазах бывших подельников, но и означало измену воровской присяге, отторжение навсегда от звания вора. Их выигрыш у смерти оказался проигрышем в жизни. Оба лагеря воров зашли в тупик. Бывшие штрафники не приняли осуждения их самих, героев (ведь многие из них были награждены медалями), и этим накалили отношения среди блатных авторитетов. Начались отчаянные, кровавые разборки.

О беспределе и характере блатных в послевоенных лагерях дали исчерпывающее представление и Варлам Шаламов, и Александр Солженицын. Но Солженицын обрисовал это племя в отношении к беззащитным интеллигентам, политическим заключенным, в количественном отношении — капле в море уголовников. Шаламов же показал другое: вора против вора. Это страшное, звериное побоище, подогреваемое профессиональной жестокостью, тюремной теснотой, сексуальным воздержанием.

Сначала тюремное начальство не придавало значения уголовной смуте, этому непонятному для них брожению, пока тюрьмы не стали зонами самой настоящей войны. Лагеря разделились на зоны воров и «сук», но скоро и этого стало недостаточно. Целые золотые прииски и больницы были закреплены за «суками» или ворами. Северное управление стало воровским, Западное — сучьим. Огромные лагерные территории приступили к защите и нападению. Из зон выволакивали трупы. Разоблачали «сук» — их вешали и резали. Разоблачали воров — по какой-то блатным свойственной интуиции, по наводкам, по татуировкам.

Спустя несколько месяцев после освобождения Митина наступил самый кровавый период в «сучьей войне». Шаламов привел уникальные свидетельства о том, что началось в 1948 году в лагерях, о повальном, длительном расколе среди блатных. Кульминацией двухлетней послевоенной резни стал новый ритуал. Бывший орденоносный штрафник по кличке «Король», войдя в доверие к тюремному начальству, объявил ортодоксальным ворам новую войну. Он ввел ритуал целования ножа — знак принадлежности к новому воровскому закону, который допускал в блатную власть воров, пошедших на тот или иной компромисс. Тех, кто отказывался, беспощадно калечили и убивали. В том же 1948 году начал свой первый срок Василий Бабушкин — будущий знаменитый Вася Бриллиант, самый последовательный сторонник воровских правил, «хранитель истины». Его сроки будут накладываться один на другой, пока не вытянутся в сорок лет отсидок и побегов. Он станет последним вором в законе сталинской закалки, почти в одиночку подчинявшим своей идее целые поколения уголовников. По сути, его моральный кодекс «настоящего» вора — сплошной запрет. Нельзя иметь семью, нельзя иметь работу, нельзя сотрудничать с властями, нельзя манипулировать деньгами. В 1986 году его таинственным образом убьют в Соликамском исправительно-трудовом лагере «Белый лебедь». Свободы и власти, которые давал принцип не иметь, стало недостаточно. Новое бандитское поколение потребовало свободу иметь. Началась революция беспредела и без правил. А в тех далеких 1945—1947 годах Митин отбывал срок, стоя над первой кровавой трещиной, которую дала еще недавняя сплоченность воровских авторитетов. Ведь тюрьма — такое же общество, только закрытого типа. Лагерь сделал его бандитом? После тюрьмы он жил честно и прямо еще два с половиной года.

...В 2000 году в Красногорске соорудят памятник солдатам штрафных батальонов.

Из тюрьмы Митин вынес умение постоять за себя, презрение к уголовникам и твердое намерение никогда не оказаться за решеткой. Он даже отказался от татуировок. Из разговоров с зеками он хорошо усвоил и запомнил — так, на всякий случай: за решетку попадают или от пьяных трат, или от милицейских наводчиков. Когда в руках банды появятся большие деньги, он первым делом запретит своим экстравагантные выходки и любые контакты с уголовниками. Это и держало их на плаву так долго. Митин оказался прав: нарушение именно этих двух правил привело банду к краху.

Он вернулся домой в сентябре 1947 года, за три месяца до денежной реформы. Под Новый год люди гадали, хватит ли хлеба. Но опасения оказались напрасны. Открылись новые магазины. В Красногорске особенно выделялся гастроном № 1, первый коммерческий магазин, где всегда можно было купить свежие продукты, включая мясо. Холодильником служили глыбы льда с опилками, которые смораживали зимой.

Однако далеко не все красногорцы могли позволить себе покупки в этих магазинах с одуряющими запахами свежего хлеба и пирожных. «Для нас, мальчишек, это было большим испытанием...» — вспоминает красногорец Лев Веселовский. После изнуряющей работы в Бирске, голода в военном Красногорске и тюремной баланды Митин забыл вкус еды. Московские и красногорские рестораны гудели и манили, а денег не было. Отец зарабатывал мало, мать сидела дома с тремя детьми. Обратно на КМЗ Ивана не приняли, но он добился места на закрытом заводе № 500 в Тушине.

Тушино тех лет... Оборонные заводы, аэропорт, знаменитые праздники авиации. В 1948 году над тушинским летным полем впервые взлетел малый вертолет Ка-8, который в народе называли «летающий мотоцикл». На заводе № 500 работало около сорока немецких специалистов, разрабатывающих дизельное топливо, там же прошли испытания первого реактивного двигателя Як-15. В те годы в инструментальном цехе этого завода работал будущий герой футбола Лев Яшин. Он поступил на «пятисотый» совсем еще юношей, вернувшись из эвакуации (отец Л. Яшина работал на оборонном заводе), и скоро стал играть за заводскую футбольную команду. Похожие жизни, такие разные судьбы. Митин быстро приобрел крепкую репутацию на «пятисотом», но проработал там недолго — его взяли на военный завод № 34 в Красногорске. Этот оборонный завод официально числился воинской частью 13813 и был очень строг в отношении кадров, так как находился в компетенции Министерства авиационной промышленности. Только что прошло дело авиаторов. В 1946 году Василий Сталин, командующий ВВС Московского военного округа, обвинил маршала Новикова и наркома Шахурина в поставке неисправных боевых самолетов во время войны. В результате во время военных вылетов почти 40 процентов аварий произошло именно по этой причине. Новикова и Шахурина приговорили соответственно к пяти и семи годам заключения. Министр госбезопасности Абакумов лично выбивал из них показания.

Арест двух важнейших лиц советского авиастроения заставил особо призадуматься руководство самолетостроительных и ремонтных заводов. Значит, победителей все-таки судят, и еще как. Алексей Шахурин, лично назначенный Сталиным на пост наркома авиационной промышленности еще в 1940 году, не раз докладывал в Ставку и Главную инспекцию по качеству об ужасающих условиях, в которых приходилось поднимать авиапроизводство в Сибири. Ежедневно рано утром собранные самолеты передавались на летно-испытательную станцию, а в цеха уже поступала очередная партия моторов, фюзеляжей и крыльев. На нескольких моторостроительных заводах получался брак в цехах крупных отливок из-за плохого снабжения необходимыми металлами.

В леденящую стужу многие самолеты стояли под открытым небом, а в дождливую оттепель на истребителях начинала коробиться фанерная обшивка. В 1943 году были донесения о случаях, когда обшивку в полете срывало. Как выяснилось позже, лаки и краски содержали недоброкачественные заменители. Сталин потребовал немедленного ответа, и уже через десять дней ему было доложено, что срочно созданные ремонтные бригады устранили все дефекты.

На заводе № 34 хорошо усвоили уроки 1946 года. Технологический процесс изготовления агрегатов самолетов был отлажен до последней детали. В цехе главной сборки деталей авиамоторов какая-либо подгонка просто исключалась, во всех ремонтных мастерских были специалисты высокого класса. Серьезно относились и к условиям работы, охране труда. Ведь любая производственная ошибка могла приобрести политическую окраску. Поэтому не только работоспособность, но и личная характеристика потенциального рабочего имели большое значение. Квалифицированных специалистов пытались переманить с КМЗ — на 34-м была высокая зарплата.

К этому времени Митин уже был токарем высшего, шестого разряда, и о его тюремном стаже в 17-18-летнем возрасте предпочли забыть. Он стал мастером смены и почти перед самым арестом был представлен к ордену Трудового Красного Знамени.

В конце 40-х годов в Красногорске (как, впрочем, и в МУРе) транспортные средства были крайне скудны. Весь Красногорский угрозыск обходился одной машиной, велосипедом и парой лошадей для перевозки сена и заготовки дров. Выручал опять же завод. Его автопарк включал машину «скорой помощи» и даже ЗИС-101.

Но Митину удалось раздобыть трофейный мотоцикл БМВ с коляской, который старожилы помнят до сих пор. Только еще один мотоцикл гонял по послевоенному Красногорску — мотоцикл капитана футбольной команды, любимца и гордости мальчишек. Где и как Митин заполучил железного коня — неизвестно. Но водительское удостоверение ему выдали по всем правилам. Он гонял по городу и охотно подвозил и мальчишек, и девушек, и знакомых милиционеров. Часто видели, как он возился с мотоциклом у своего дома. Иван легко сходился с людьми и еще более легко угощал водкой — сам он пил мало. Многие сотрудники правоохранительных органов Красногорска дружили с ним, даже прокурор.

Так продолжалось и тогда, когда митинская банда наводила ужас на Москву и Подмосковье. Митин настолько уверовал в свою неуязвимость, что в разгар охоты на банду, когда его описание было известно в каждом отделении милиции, он подвез знакомого майора до Управления внутренних дел на улице Горького.

Но это будет потом. А пока, в январе 1950-го, ему двадцать два года. Все вокруг напоминает об отгремевшем юбилее Сталина. Красногорцы едут в Москву на открывшуюся в Музее изящных искусств выставку подарков великому вождю. Портреты Сталина висят над главной проходной Красногорского завода, над Зимним клубом и райкомом партии. Митин въезжал на мотоцикле в Тушино на авиационный завод или к своим друзьям, Болотову и Аверченко-ву, и его приветствовал лозунг «Слава сталинским соколам!», украшавший здание Центрального аэроклуба. Однако лозунги остались для них лозунгами. Они не станут тушинскими соколами. Они превратятся в тушинских воров.

В январе 1950 года Александр Самарин предложил Митину совместный налет. С Самариным и Агафоновым, военнослужащим гвардейской механизированной дивизии, Митин познакомился в Зимнем клубе.

Самарин, бойкий светловолосый парень из Губайло-ва, уже был замешан в темных делах. В феврале 1949 года он собрался с друзьями, Николаенко и Агафоновым, в женское общежитие, но был на мели. Не долго думая он взломал продовольственную палатку в центре города и пришел на праздник с полными руками подарков — шоколадом, колбасой и даже сгущенкой. Вот только 15 литров водки пришлось долго распивать тайком.

Самарин работал гравером на КМЗ, прекрасно знал свою специальность и даже стал победителем социалистического соревнования. Беспалый (два пальца ему когда-то оторвало найденной в лесу гранатой), он к тому же имел на переносице ножевой шрам, полученный в драке. Но тем не менее это не помешало ему влюбиться. Его девушка, Аврора Н., учащаяся фабрично-заводского училища, была испанкой по происхождению. Тогда в Красногорске была целая община испанцев, которых еще детьми эвакуировали в СССР во время войны с Франко.

— В 1937 году в Красногорск привезли около ста пятидесяти испанских детей, — рассказывает Е.П.Масловский. — Они учились в наших школах, потом работали на КМЗ, некоторые играли в составе заводской футбольной команды. Впоследствии один красногорский испанец стал советником посла СССР на Кубе во время Карибского кризиса. Многие вернулись в Испанию, но какая-то часть осталась жить в Красногорске.

Когда лучший друг Самарина, Агафонов, познакомил его с Авророй, двадцатилетний Самарин сразу «погиб». А через несколько месяцев Авроре пришлось уехать в Харьковскую область, в город Изюм. Там находился завод оптического стекла, и нескольких красногорцев, в том числе и испанцев, перевели туда на работу. В разговоре с Митиным Самарин сказал, что хочет перебраться вслед за Авророй на Украину и жениться. Позарез нужны были деньги. Самарин был сильно влюблен и не хотел откладывать — ни поездку, ни деньги. После первого же ограбления, 26 марта 1950 года, он сделал, как сказал: уволился с КМЗ, купил на 11 тысяч рублей облигаций государственного трехпроцентного внутреннего займа и выехал со своим «приданым» в Харьковскую область.

Однако город Изюм не уготовил ему сладкой жизни. После недолгого проживания в общежитии, по наводке или случайно, в его комнату пришел с обыском сотрудник милиции. Он понял, что попался, — даже если он отведет подозрение в краже, с оружием дело обстояло хуже. Еще в Красногорске, пожалев расстаться с наганом, Самарин спрятал его в чемодане.

Обнаружив деньги и наган, милиционер приказал Самарину собираться в отделение. Лихорадочно соображая, что делать, Самарин тянул время и, собираясь, незаметно вытащил из-под подушки пачку в пять тысяч рублей, которую держал отдельно, на всякий случай. Теперь этот случай представился.

—    Слушай, друг, помоги, а? — обратился он к милиционеру. — Выброси как-нибудь ствол, пока везут. Возьми вот, тут пять кусков.

«Друг» взял деньги и задумался.

—    Ладно, сделаем.

Для Самарина забрезжила надежда. Сделка состоялась.

Но когда в отделении милиции вскрыли чемодан, наган лежал на месте.

Напрасно Самарин объяснял, что нашел его еще во время войны, на берегу реки. Приговор был такой же, как в свое время у Митина, — пять лет лагерей. Амнистия по статье «хранение огнестрельного оружия» наступит только 27 марта 1953 года, но уже ничего не сможет изменить. На нем будет несмытая кровь сотрудника милиции.

Так закончилось это гибельное тройное знакомство. Как у Высоцкого — «встретились, как три рубля на водку, и разошлись, как водка на троих». А посередине — смерть.

Несколько месяцев 1950 года совместные с Самариным и Агафоновым налеты принесли Митину легкие деньги и новый интерес. Он чувствовал, что к прошлой жизни ему уже не вернуться, а для будущей одного пистолета казалось мало. Как-то в Тушине, понаблюдав за одним военным в пивной, он завел с ним разговор и сразу выложил, что он от него хочет. Опасная сделка состоялась уже через несколько дней, без знакомства и рукопожатия, по принципу ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Почистив и отстреляв пистолет, Митин убедился, что он технически исправен и не подводит в стрельбе.

Он научился не видеть людей во время грабежей, и через год уже стрелял в любого при малейшем сопротивлении, будь то вооруженный военный или случайная свидетельница. Несмотря на опасность обнаружения, пистолет стал Митину почти физически необходимым. Он не подходил близко к людям. Он был высок и силен, но при малейшей опасности защищался пистолетом, хотя мог вышибить дух из любого, не лишая жизни. Это не было жаждой крови, как с легкостью было сказано в передаче НТВ о «Черной кошке». Генерал-майор Арапов спокойно и прагматично объяснил их жестокость тем, что они боялись попасться, потому что многим рисковали. Однако трагедия была в том, что оружие давало не только чувство превосходства, безнаказанности и скорости. Оно держало дистанцию между грабителями и жертвами. Выстрелить было легче, чем ударить по лицу.

После первого убийства попадаться было нельзя, никто бы не отделался легким сроком. Они были слишком на виду, и в случае ареста одного остальным был один путь — стать вне закона. Митин был готов стрелять не только из страха потерять свободу. Он не хотел уходить в уголовный мир, он никогда не считал себя его частью. Шок от первого тюремного срока ушел глубоко. В подсознание, под кожу. Митин предпочел убить, чем быть схваченным с пистолетом и сесть в тюрьму на пять лет. Но отказаться от налетов он не хотел. Проработав на оборонном заводе, выжив в лагере и накормив пятерых членов семьи, он решил, что наступило его время.

Митина часто видели в длинном кожаном пальто. Несколько раз перед ограблением он менялся им со своими подельниками, чтобы запутать возможных свидетелей. Милиция продолжала искать белобрысого (Самарин) высокого (Митин) бандита в кожаном пальто (Митин, Агафонов, Аверченков). Кожаные пальто всегда хранили в себе запах власти и силы. Митинская кожанка стала его рабочей одеждой — в ней ограбление превращалось в операцию, уголовное преступление теряло низменность и банальность и становилось проверкой на смелость. Мы — не воры. Ворыне мы.

Как-то Петр Болотов, приятель Митина по Тушину, решил расслабиться перед поездом на станции Опалиха и зашел в пивную. Не успел он усесться в углу с водкой и пивом, как с шумом распахнулась дверь и в зал вломились двое молодых людей. Первый, высокий, обвел толпу пистолетом ТТ. Болотов и налетчик сразу узнали друг друга, но виду не подали. Митин прошел к кассе и, пригрозив кассиру оружием, потребовал деньги. Когда они скрылись, Болотов еще долго не выходил на станцию. Это был единственный случай, когда Митин стоял на краю. Болотов был намного старше, уже женатый, член партии с 1944 года. На заводе он был тысячником, стахановцем (перевыполнял план аж на пятьсот процентов) и был награжден именными часами. Но самое главное — его не связывала дружба с Иваном. Самое время было проявить гражданский долг и пойти в милицию. Но в голове у него было другое. Он догадался, что произойдет.

На другой день Митин приехал к нему, намекнул, чтобы тот не болтал языком, а заодно предложил войти в долю. Сорокалетний Болотов вошел, и не один раз. Митин разбирался в людях. Он знал, кого можно превратить из свидетелей в соучастников. Болотов оказался полезен вдвойне — у своего родственника Семихатова, капитана армии в отставке, он брал «напрокат» оружие. Налеты привлекали его как своеобразный второй фронт — Болотов не испытал солдатской жизни, так как военный завод давал бронь. Нападение, риск, оружие придавали остроту его устоявшейся жизни. Это одна из неточностей передачи НТВ о «Черной кошке». Фронтовиком Болотов не был, да и по натуре был трусоват. И никакого опыта он передать не мог. Войдя во вкус левых денег, Болотов осмелел и вскоре открылся своему другу Аверчен-кову. Он почувствовал себя щедрым, хотел поделиться опытом с молодым парнем, хорошим рабочим на не очень хорошей зарплате. Он предложил ему войти в банду.

— Зачем ты работаешь в две смены? Можно взять магазин и иметь деньги.

Аверченкову, у которого в двадцать два года уже были и жена, и туберкулез правой ключицы, никогда не приходило в голову преступать закон. Но Болотову, старшему товарищу и коммунисту, он доверился:

— Вообще-то я еще пацаном нашел пистолет...

Спрут распускал свои щупальца. Вскоре Митин подружился с Агеевым, другом детства Аверченкова. Общительный, привыкший к деревенской работе, Агеев готовился к службе в армии и мечтал о карьере военного летчика. В недалеком будущем его армейское командование отметит его «отличную успеваемость и дисциплину». Такого же мнения о нем был и Митин — спустя некоторое время он открыл ему план следующего налета.

Но Агеев отказался в нем участвовать. Близко зная всех троих, он бы никогда их не выдал, но Митину этого было мало. Он хотел «повязать» Агеева, чтобы обезопасить и себя, и остальных. Так в двадцать два года Агеев стал и винтиком, и орудием этой бандитской машины.

Еще одним подельником Митина стал Николаенко, у которого были свои счеты с законом. В двадцать два года он сел в тюрьму за какой-то акт хулиганства (правда, свою виновность по первому делу он всегда отрицал). Отсидев полтора года, он вернулся в Красногорск, несмотря на запрещение проживать там после освобождения. Штамп о судимости, вытравленный в паспорте, закрыл ему рабочие места в родном городе. В отличие от Митина, у которого была прописка после освобождения, Николаенко долго мыкался по инстанциям и даже ездил в деревню Сталинскую Саратовской области, на место своего рождения, чтобы как-то оформить свою свободную жизнь. Постоянный отказ прописать его в Красногорске, отсутствие работы и денег окончательно запутали его ситуацию. С Митиным он почувствовал себя при деле, у него нашел поддержку. Но долго гулять на свежем воздухе Николаенко не пришлось — уже летом 1952 года его взяли вторично, за нарушение паспортного режима, и отправили в Петрозаводск за новым сроком. Генерал-майор Арапов, много повидавший в своей жизни, считает, что это был хитроумный замысел.

—    Он мог избежать второго ареста. А поступил так, чтобы его не накрыла более тяжелая статья — вооруженный грабеж, а то и похуже. По-другому выходить из игры он не хотел. А так вышел бы из тюрьмы чистый, как из бани. И действительно... вот чутье! Ушел из дела накануне самой кровавой осени, соучастия в четырех убийствах.

Живя в постоянном риске — хотя только при аресте он осознал масштаб разыскной работы МУРа, — Митин не мог завязать крепкой мужской дружбы с кем-либо, не способным на то же, что и он, не вовлеченным в то же, что и он. Слишком опасная тайна присутствовала в его жизни. Если он с кем-то и сходился, то сразу ставил его на входе. Попасть в этот тесный круг было нелегко, но выйти из него почти невозможно — как на оборонном заводе. По-блат-ному, «вход — рубль, выход — два». Но все-таки Митин жил среди людей, и сам с легкостью приходил на помощь. Он не забыл, как однажды был настолько беден, что одолжил у знакомой девушки мелочь на пиво — угостить друзей. После этого он часто помогал ей, а когда у него появился мотоцикл, подвозил, иногда по ее просьбе, иногда по собственному желанию. После ареста Митина она отказалась давать показания против него.

—    Хороший он парень. А больше ничего не знаю.

Григорьев, ровесник Митина, знал его еще с 1943 года, когда они работали в одной бригаде на КМЗ. Уже женатый, он все-таки попал под митинское влияние. Приехав в краткосрочный отпуск (Григорьев в это время служил в армии), он согласился поехать с Митиным в Москву. Тот ничего не говорил Григорьеву о подлинной цели поездки, но тем не менее знал, что старый знакомый их не сдаст, даже если откажется участвовать в налете. Добравшись до места, Митин щедро угостил его водкой, намекнул, что у него с Самариным есть одно дело в магазине, и уже у дверей протянул Григорьеву пистолет. С водкой дело сладилось. За то, что он стоял на входе, Григорьев получил свою долю — двадцать две тысячи рублей — и покорно вернул Митину оружие. На суде он отрицал участие в ограблении, уверяя, что не знал, какое дело имел в виду Митин, приведя его к магазину. На вопрос прокурора Митин отрезал:

—    Он знал, на что идет. Для какого еще дела нужен револьвер?

Григорьев взял деньги — значит, по понятию Митина, он вошел в банду на равных. После ограбления, услышав позади выстрелы, Григорьев испугался, по его словам — переживал. В ту же ночь он снова прибегнул к крепкому средству сладить с нервами и смятением — алкоголю. Придя утром к Митину, он попытался выяснить, что произошло.

—    Сходи в милицию — там скажут, — ответил Митин, чинивший мотоцикл.

На суде Митин рассказал об этом иначе:

—    Он просто напился и требовал мой мотоцикл прокатиться. Я отказал и в драке разбил ему лицо.

Митин частенько выкладывал то, что думал, как бы это ему ни вредило, и ломал, как карточный домик, все попытки остальных изменить картину прошедших событий.

Ограбление тимирязевского магазина должно было стать боевым крещением Григорьева, первой ступенькой на пути бандитской карьеры, но собственные военные погоны все-таки удержали его. Митин, напротив, с каждым новым преступлением снимал с себя все больше моральных ограничений. Он забывал — или хотел забыть, — что было у него в душе после первой пролитой крови. Может быть, в нашем народе называют убийц душегубами не потому, что они отнимают чужую душу, а потому, что губят свою.

Аверченков признался потом, что боялся Митина, хотя, узнай об этом сам Митин, он бы сильно удивился — с Аверченковым они прошли огонь и воду и полностью доверяли другу другу. Однако не всегда было легко соблюдать эту круговую поруку, основанную на мужской дружбе и общих преступлениях, презрении к доносительству и страхе разоблачения. Агеев начал восставать и несколько раз отказался участвовать в налетах. В конце 1952 года Аверченков, мучимый предчувствиями, запутавшийся, напуганный убийствами на Лиственной и Ленинградской, решил уволиться и уехать вместе с женой — разорвать по-другому этот порочный круг он не решался.

mamonova-024

Ореховый зал в ресторане Прага. Начало 1950-х гг.

Митин, Николаенко и Лукин были мозговым центром банды, умели подчинять себе остальных, даже без угроз. Несмотря на страшное двойное дно своей жизни, внешне Митин обладал спокойным нравом и выдержкой. Его «авторитет» умел погасить драку на стадионе и остановить столкновения внутри его собственной бандитской команды. Ведь их уверенность в завтрашнем дне — деньги — нередко приносила больше проблем, чем удовольствий. Опасно было все: слишком много пить, слишком много есть, слишком много покупать, слишком много тратить. Приходилось следить за каждым своим шагом. С самого начала Митин жестко потребовал от членов банды крайней осторожности в тратах и контактах.

Но Москва была рукой подать, готовая скрыть и покрыть в случае необходимости. Она удовлетворяла потребности и грубых, и тонких ощущений. Со временем Митин стал уходить от своей прежней жизни все дальше. Уверенный в своей неуязвимости, он сам перестал быть аскетом и все чаще проводил выходные в «Метрополе», «Савойе» и «Астории». А в один прекрасный понедельник Митин не смог встать на работу. Сознавая возможные последствия — ведь увольнение с «оборонки» означало потерю репутации, легальной зарплаты, «крыши», — он в тот же день разыскал приятеля из красногорской милиции, и тот спас положение, выдав ему справку о том, что вызывал его по делу. Чтобы удержать водительские права, Митин стал дружить с автоинспекцией. Однако осенью 1951 года это его не спасло, когда, выпив, он не справился с управлением своим мотоциклом и разбился. Его правая рука плохо заживала после аварии, и Митина направили в ялтинский санаторий. Но, видимо, врачи перестраховались. Травма не помешала ему перед поездкой ворваться в тушинский магазин и снять кассу на 11 тысяч рублей.

Спустя много лет друг генерал-майора Арапова, Э.С. Котляр, был свидетелем откровенного разговора с одним осужденным, который пытался объяснить это противоречие, эту странную двойственность своей жизни, свою рабскую зависимость от нее.

— Вообще я человек не злой, люблю по душам поговорить... Но вот когда выхожу надело, все во мне переворачивается, заклинивает, сам себя не узнаю, вроде и не я вовсе. Откуда что берется — и злость, и хитрость, и никакого страха. Я сам по себе, волк одинокий, и тогда лучше мне не мешать.

Неизвестно, что творилось в голове Митина, однако банда быстро набирала силу. Летом 1952 года он положил глаз на своего приятеля Коровина, который тоже жил на Брусчатом.

Коровины вернулись в Красногорск в 1948 году, после затянувшейся эвакуации. Вновь организованный оптический завод с большой неохотой соглашался отпускать новых специалистов из Новосибирска домой. Даже если они, как Коровин, работали на КМЗ с тринадцати лет. В те годы получить работу на оборонном заводе было легче, чем расчет.

Когда осенью 1941 года все основное производство КМЗ было погружено в эшелоны и двинулось в Новосибирск, Коровины уехали вместе со всеми рабочими завода. В Новосибирске под выпуск прицельной и наблюдательной техники был отведен Институт военных инженеров. Однако помещение надо было расширять, чтобы внести станки. Пришлось долбить стены и увеличивать проемы. Сибирская зима вовсю гуляла в здании, пальцы немели. Рабочие, включая женщин и подростков, работали в продуваемых помещениях, при самодельных обогревателях: с одной стороны — железная бочка, приспособленная под печку, с другой — проволока, намотанная на два кирпича. Одна из работниц-оптиков вспоминала: «Многие кашляли, приходили на работу с температурой. Но надо было работать. Выпуск танков и самолетов стал нарастать, нужны были прицелы. Все для фронта — так и жили».

Несмотря на отчаянные условия и человеческие утраты, уже через несколько месяцев завод в полном объеме выполнял государственный заказ.

Среди прошедших через адовую работу в тылу был и Коровин — стахановец, которому не было еще и восемнадцати лет. Из Новосибирска он привез медаль «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны» и сразу устроился работать на КМЗ. Его продукция с личным клеймом шла прямо на склад, минуя ОТК. Как Лукин и Базаев, он увлекался спортом и играл за заводскую футбольную команду.

Уже во время следствия Владимир Арапов спросил Митина, зачем тот привлек к делам Коровина, несмотря на достаточно крепкий состав сообщников. Митин ответил, что ему нужен был человек для более рискованных налетов, причем человек достойный, проверенный, с правильной сущностью.

...Второго ноября 1952 года Коровин, очнувшись после ужасной ночи, когда был убит лейтенант Грошев, понял,что теперь он повязан крепко, намертво. И его семейная жизнь, только начавшаяся в январе 1953 года, оборвалась быстро. Медовый месяц закончился грубым и холодным пробуждением — арестом за участие в групповом бандитском нападении с убийством.

В 1952 году Митину исполнилось двадцать пять лет. В эту темную душу пробивался свет: уже второй год он встречался с учащейся фабрично-заводского училища Валей. Когда он увозил ее в парк или за город на своем двухцилиндровом черно-сером волке, девушка смотрела на него как на Ивана-царевича. Вероятно, тесная жизнь в коммуналке и его собственная жизнь — от пропасти к пропасти — отводили мысли о совместной с ней жизни. Но как только его отец выстроил собственный дом, Митин сказал ему, что собирается жениться.

Новый, 1953 год он встречал с Валей. Гуляли весело и шумно, смеялись, строили планы на будущее. Других же он этого праздника лишил. В четырех московских семьях стыло горе. Там не зажигали елки, и только стояли в черных рамках фотографии тех, кто навсегда остался в ушедшем году.

На девятый день нового года Митин вышел на свое последнее дело — достать для Николаенко деньги влагерь. Вскоре вместе с отцом Николаенко он проводил на вокзал Базаева и Лукина, уезжавших в Мурманск. Из станционной пивной за ними спокойно наблюдали двое мужчин в штатском, но с военной выправкой. Они уже знали о них все и, вероятно, жалели отца Лукина, сотрудника милиции, которому вскоре придется провожать сына на зону.

История Лукиных непростая. В начале войны семья уехала в Новосибирск, а после эвакуации перебралась на Украину. Однако на новом месте жизнь не сложилась сразу. Старший сын, Вячеслав, попался на краже из школьного буфета и получил трехлетний срок в исправительной колонии.

В этот страшный, неурожайный 1947 год вся Украина голодала. Но несмотря на тяжелейшую продовольственную ситуацию, Никита Хрущев приказал колхозам свезти остатки хлеба на государственные заготовительные пункты. Люди ели «затеруху» — мелко протертое тесто, которое сыпали в кипящую воду. В колонии положение было еще хуже, и Славка Лукин довольно скоро понял, что если он не сбежит, то просто-напросто умрет.

После побега он вернулся в Красногорск, куда вскоре переехали его родители с его младшей сестрой. Они поселились в одном из барачных домов на Теплом Бетоне. Сегодня красногорцев уже не удивить этим необычным названием. Еще перед войной трест «Теплобетон» строил за-

вод и временные помещения для рабочих. Теплый бетон — это также и состав материала, из которого строили в зимнее время. Так как бараки были временными, в них был минимум условий. Однако один из них все же приспособили под клуб с киноустановкой и разместили библиотеку. У въезда в Теплый Бетон, под часами, работала булочная.

Вячеслав Лукин был толковым и спортивным парнем. Ему прочили большую карьеру в хоккее. Кроме того, он работал в мастерских одного из московских НИИ и поступил в школу рабочей молодежи. Учился блестяще. Зачетная ведомость до сих пор хранит свидетельство о его высших экзаменационных баллах по геометрии, истории, географии, немецкому языку и, конечно же, по Конституции СССР. И все это, как говорилось тогда, при отличном поведении. В 1952 году он успешно сдал экзамены в престижный Московский авиационный институт. Среди своих сверстников и людей постарше он пользовался большим уважением.

Но, как известно, каждая семья несчастлива по-своему. В семье Лукиных произошел разлад, и скоро Вячеслав стал остро ощущать отсутствие отца.

Осенью 1951 года он зашел с Николаенко в пивную у стадиона «Зенит». Заметив Митина, который только что вернулся из Ялты, Николаенко окликнул его и познакомил с Лукиным. Митин, под два метра ростом, на пять лет старше, и невысокий, худощавый Лукин с поразительной легкостью нашли общий язык и стали близкими друзьями задолго до того, как их повязало первое преступление. Лукин, Лука, как его называл Митин, не скрыл от него побег из колонии. В свою очередь Митин открыл Лукину историю своей первой судимости, хотя поостерегся рассказывать о недавно совершенных налетах. В отличие от тех, кого он с легкостью брал на дело, Лукина, который был ему ближе всех, он долго не вовлекал в преступления. Несмотря на то, что Митин был старше и уже имел преступлений «на вышку», не он, а Лукин первым вызвался на совместное дело. И после трех месяцев молчания Митин наконец раскололся. Теперь Лука стал его правой рукой, в нем Митин нашел человека, который был с ним на равных. После первых же налетов он понял, что не ошибся. В свои двадцать лет Лукин умел не только пить водку, но и стрелять.

Лукин был уважителен с девушками. Серьезное чувство связало его с красавицей Зоей, которую он скоро назвал своей невестой. Оберегая и ее, и себя, Лукин избегал покупать дорогие подарки, и на день рождения подарил ей духи «Красная Москва».

До ареста ему оставалось десять дней.

Митин не ночевал дома уже два дня. Аверченков несколько раз приезжал к нему в Губайлово и не мог застать. Снова приходил и снова ждал. Митин появился глубокой ночью 13 февраля, трезвый и в хорошем расположении духа. Поговорив немного, оба легли спать в его комнате. В шесть часов утра в дом ворвались сотрудники милиции. Под подушкой у Митина был наган, но он даже не успел открыть глаза, как четверо милиционеров навалились на него и надели наручники.

Группа майора милиции Сергея Дерковского сработала чисто, без стрельбы. Накануне в коридоре МУРа он вытянул длинную спичку — ему выпало брать Митина.

География арестов не ограничилась Красногорском. Болотова задержали в Тушине, Семихатова — в Москве, Агеева — на Украине. Потрясенные родные смотрели, как

арестованные шли под конвоем сквозь черно-белые зимние дворы и исчезали в милицейских машинах. В дороге Аверченков ожесточенно думал, кто мог их сдать, и в конце концов остановился на своем лучшем друге, Агееве, который уже больше года служил в военно-морской авиации. Никто из преступников не представлял, какая долгая, извилистая дорога вывела уголовный розыск на их след.

В Красногорском отделении милиции не было такого количества отдельных комнат для допросов. Обвиняемых сразу доставили на Петровку, 38, и поместили во внутреннюю тюрьму. Как раз уложились к совещанию ответственных работников МГБ, которое созвал министр госбезопасности Семен Игнатьев 14 февраля.

В операции по задержанию участвовало около пятидесяти сотрудников милиции, включая красногорский угрозыск. Владимир Арапов был в группе подполковника Игоря Скорина, бравшей Лукина.

Отец Лукина, сотрудник милиции и коммунист, от свалившегося на него потрясения и позора попал в психиатрическую больницу. На суде Лукин-младший с мстительной прямотой заявит: «Если бы отец жил с нами в последний год, ничего бы не случилось. Он бьш очень строгий и не допустил бы, чтобы я встал на путь преступлений».

 


 

ГЛАВА 4 СУД

Утром новость о ночных событиях облетела Красногорск. В обеденный перерыв на заводах гудел народ. Никто не мог поверить. «Банда» — было чужое, не красногорское слово. Арестованных знали все.

В результате первых же допросов стало известно, что их бандитский дебют состоялся не 1 февраля 1950 года, а парой месяцев раньше, когда вся страна готовилась к празднованию сталинского юбилея. Хотелось отгулять и отпраздновать по полной — а на что, чем? Самарин, зная физическую силу Митина, предложил ему ночью приехать в продовольственный магазин в Тушине и ломом сорвать тяжелый навесной замок. Продуктов и водки, всего на сумму свыше двух тысяч рублей, хватило достойно отметить не только 70-летие Сталина, но и наступивший 1950 год.

И только после этой преступной разминки Самарин рискнул предложить Митину открытый разбой. Невероятно, но в тот день Митин отказался — дескать, ему надо собраться с духом. Это было не так. Его наблюдательность и осторожность никогда не были помехой для дерзких нападений. Самарин отлично понимал, с кем имеет дело. Позже, на суде, он сказал, что Иван просто не доверял ему и присматривался, подозревая, что Самарин мог быть осведомителем. Но по прошествии несколько недель Митин уже не противился этой разрушительной силе, которая гнала его в темноту. Самарин достал для него пистолет, и Митин выточил гильзы на токарном станке. Молодой парень с красивым узким лицом и светлыми глазами исчез навсегда. На следственных фотографиях 1953 года Митин выглядит старше своих двадцати шести лет, с огрубевшими чертами лица и тяжелым, вызывающим взглядом.

Невольно общаясь с ним во время допросов, Владимир Арапов не видел этой перемены. По сравнению с преступниками, с которыми Арапову приходилось иметь дело, Митин выделялся самообладанием и прямотой, отсутствием страха и даже чувством юмора. Он с самого начала знал, что его ждет расстрел и тем не менее без всяких уловок и надежды на спасение давал показания и помогал восстанавливать картину преступлений в следственных экспериментах.

— Жаль,что они такое сотворили с собой и с другими, — задумчиво говорит Арапов. — Мне пришлось вести допрос невесты Лукина. Такая хорошая, красивая девушка. Да и сам Лукин неглупый был парень, держался спокойно, не скажешь, что двадцать один год... Когда я увидел Митина, то подумал — сам бы его расстрелял, вот этими самыми руками. А как стал говорить с ним — как будто другой человек передо мной.

В комнатах для допросов, как под перекрестным огнем, оказались и родственники, и невесты, и просто знакомые главных участников и соучастников. Сыщиков поразило, как мало знали об обвиняемых в их собственных семьях. Отец Митина не смог ответить, при каких обстоятельствах его сын приобрел мотоцикл (Митин владел мотоциклом четыре года), кем он работает и сколько получает. А мать Лукина, случайно обнаружив оружие в комнате сына, просто разобрала пистолет на части, выбросила и забыла об этом. Хотя ни один из членов банды не жил отдельно и каждый помогал деньгами родителям, дом для них был просто крышей на ночь, и то не всегда. О безотцовщине говорить не приходится. Отцы были у всех — и что из этого? А вот старших братьев над ними не было.

Владимир Арапов продолжает:

—    На допросах все участники банды держали себя в руках и перед неопровержимыми фактами сразу стали давать показания. Только Болотов, лет на пятнадцать старше всех остальных, стал все отрицать и пытался любыми способами уйти от ответственности. Свидетелям было нелегко его опознать — во время налетов Болотов прятал лицо под маской. На предварительном следствии было недостаточно прямых улик, чтобы выдвинуть ему обвинение. Прокурор не давал санкции на арест. Нужно было его освобождать. Во время очередного допроса Болотова открылась дверь и вошел Николай Бутырин с постановлением об освобождении. И как раз в этот момент Болотов «раскололся».

Должна сказать, что для полковника Бутырина, участника следственной группы, работавшей по банде Митина, это дело до сих пор остается болезненной темой.

—    Они расстреляли Грошева по-фашистски, так жестоко, бессмысленно... — подвел он жесткий итог нашему разговору. Сотрудники МУРа не могли забыть, как эта грубая, пьяная банда вырвала из жизни их молодого товарища.

Арестованных сначала приняла Таганская тюрьма, потом Бутырка. Из Петрозаводского лагеря привезли Николаенко.

— За одним из них я и майор Перцев летали в Одессу, — вспоминает генерал-майор Арапов (это мог быть только Агеев, курсант Военно-морского авиционно-тор-педного училища г. Николаева). — Он находился в составе летчиков, патрулирующих морскую границу. Я предъявил ордер на арест, но возникла проблема. Во время совершения преступлений обвиняемый был гражданским лицом, а теперь находился в распоряжении военного округа. Поэтому начальник подразделения потребовал ордер военной прокуратуры. Мне пришлось лететь обратно в Москву, получить в собственные руки новый ордер и лететь обратно. На арестованного надели наручники и самолетом доставили в Москву.

Николаевское училище готовило летчиков и специа-листов-механиков для бомбардировочной и минно-торпедной авиации. Уже на первом курсе курсанты осваивали самолеты Ут-2 и Ил-4, а выпускники летали на реактивном самолете Ил-28. В начале 50-х годов одним из курсантов училища был сам Александр Губарев, будущий космонавт. Арест за вооруженный бандитизм в таких рядах было событием беспрецедентным. Агеев, взлетевший выше всех, упал с большей высоты, чем остальные.

Под усиленным конвоем из Свердловского лагеря доставили Самарина. Отсидев почти три года своего пятилетнего срока, он готовился к досрочному освобождению. Мартовская амнистия по статье хранения огнестрельного оружия могла скрыть его от правосудия навсегда. Возможно, ему уже снился Божий храм — лагерная примета к освобождению. Но возмездие все-таки настигло его. Показания Митина об убийстве старшего оперуполномоченного А. Кочкина подтвердил слово в слово Агафонов. Самарин был обречен.

Агафонов порвал с бандой еще летом 1950-го, после отъезда Самарина. Но вряд ли его потряс собственный арест три года спустя. Черная тайна февральского убийства гнездилась в его сознании, несмотря на женитьбу и добросовестную службу в армии. Единственное, о чем он неоднократно просил прокурора, — это разрешить свидание с престарелыми родителями, оставшимися в деревне, которых он не видел два года и вряд ли больше увидит.

mamonova-025

А. Самарин

mamonova-026

В. Лукин

В первый день и первую ночь допросов также решалась судьба девятнадцатилетнего Федора Базаева, токаря механо-сборочных работ на КМЗ и талантливого спортсмена. Близкий друг Лукина и Николаенко, он часто проводил время в компании Митина. Я не раз встречала это имя — у Э. Хруцкого, у А. Тарасова, в воспоминаниях начальника красногорской милиции И. Спирина. Это имя мелькало в разговорах. Однако официально Федор Базаев не проходил по делу ни как участник, ни как соучастник. И после единственного допроса его отпустили домой.

Его подлинную роль во всей этой истории никто уже не сможет узнать, да и вряд ли это нужно. Но в ту февральскую ночь судьба Федора висела на волоске. Косвенные улики почти сплели свою петлю, но то ли подсудимые пощадили парня, вплотную подошедшего к омуту, то ли закон действительно был на его стороне. Ужас, пережитый молодым парнем от страшной судьбы остальных, которую он мог разделить, сделал свое дело. Блестящий футболист прожил долгую, честную жизнь, ни разу не оглянувшись в прошлое. Став капитаном футбольной команды и мастером спорта, через несколько лет он забил первый гол в истории красногорского футбола в высшей лиге. Федор Базаев воспитал не одно поколение хоккеистов, и в 2007 году многие жители Красногорска проводили его в последний путь.

Шестнадцатого февраля 1953 года Арапов начал допрашивать Митина. Постепенно материалы уголовного дела заполнили 14 томов. Военная коллегия, взявшая дело Митина, в свое время составила на наркома Николая Ежова 12 томов следственных материалов.

Расследование было тяжким, длительным процессом. Обвиняемых по очереди вывозили на места преступления. Их показания тщательно протоколировались, каждая страница должна была быть подписана подследственным. Фотограф приобщал к делу снимки, сделанные во время следственных экспериментов.

Следственная бригада вывезла Митина и Лукина на берег реки Сходня, куда, по их собственному признанию, была выброшена сумка после ограбления на платформе «Ленинградская». Два водолаза несколько раз погружались в ледяную воду и, наконец, извлекли небольшой кожаный чемоданчик.

Красногорский завод получил большое потрясение от своих «бывших лучших». Но отрицать их безупречную до сих пор трудовую биографию было бессмысленно. А не отрицать — опасно. Это могло навлечь серьезные неприятности для комитета комсомола и отдела кадров (Григорьев был комсоргом и имел премии от руководства). Под ложечкой сосало у многих (секретное военное производство станет достоянием лагерных разговоров), однако руководство не отклонило просьбы Коровина и Григорьева предоставить в суд их трудовые характеристики. Новый директор Красногорского завода, Егоров, только недавно вступивший в должность, взял на себя ответственность и смело подписался под следующим: «...отличник боевой и политической подготовки... добросовестный и ответственный работник... имеет хорошие перспективы... принимал активное участие в общественной жизни. Делу Ленина — Сталина предан».

mamonova-027

На следственном эксперименте в Рублево. В центре - обвиняемый В. Лукин

У преданной делу Ленина — Сталина банды изъяли 7 стволов — ТТ, два нагана, парабеллум, пистолеты систем Фроммер, ВИС и Вальтер.

Генерал-майор Арапов вспоминает:

— Были очные ставки Болотова и Митина, даже родственников — Болотова и Семихатова, он косой был, и не

только на глаз. Как и Болотов, перевирал факты, пытался выкрутиться, отрицал, что знал, зачем брали его оружие. Помню, какая-то очная ставка была 9 мая. В МУРе праздников нет (Девятое мая стало нерабочим днем только на двадцатилетие Победы. — О.М.).

...И снова Бутырская тюрьма, выезды на места преступлений, допросы, допросы... Преступления совершались разным составом, и сыщики кропотливо восстанавливали истину. Мера за меру.

Митин, от интенсивности допросов, стал совершать ошибки в показаниях и подписывать протоколы, не читая. Возник конфликт. Он признался в грабеже денег, запутавшись в датах. Владимир Арапов стал разбираться и заставил его перечитать показания, так как было известно, что нападение было кровавым, но безденежным. Митин подписался под ошибкой: «В ту ночь мы денег не делили. Протокол я подписал механически». Самарину также указали на некоторые несоответствия в показаниях, на что он с легкостью ответил, что, признавая свою вину в главном, оставил детали следователю.

Дотошность и наблюдательность не изменяли сотрудникам МУРа. Поразительное соблюдение закона и порядка расследования! Полное подтверждение слов Жеглова, сказанных им на мраморной лестнице МУРа: «Закон, брат, точность любит! Чуть отступил — чью-то жизнь покалечил». Хотя сами обвиняемые уже и отступили от закона, и покалечили жизнь — и чужую, и свою, — уголовный розыск уважал свою работу.

Вот в МГБ не тратили времени на столь тонкие вопросы. Показания не записывались, а в обобщенном виде представлялись для подписи окровавленному арестанту. Для разнообразия дополняли голословным доносом — и дело о враге народа было готово.

В отличие от другого высокого заключенного Бутырки — павшего министра МГБ Абакумова (с 1953 года Бутырская тюрьма подчинялась МГБ), — ни Митин, ни другие подследственные не подвергались избиениям. Согласно документам, приведенным В. Лебедевым в «Загробном правосудии», Виктор Абакумов и сам признавал разницу в методах работы милиции и МГБ. Он не раз говорил: «Мотай арестованного! Не забывай, что работаешь в ЧК, а не в уголовном розыске!»

Ни Митин, ни Лукин не вызывали ненависти. Арестованные, они не вызывали и страха. Милиционеры с любопытством смотрели на молодых рабочих с оборонного производства, которых так боялись москвичи. Привыкшие к блатному жаргону, блатным выходкам и блатным повадкам арестованных, теперь милиционеры с трудом верили своим глазам. Если бы судьба свела их с подследственными не в комнате для допросов, а на стадионе или в пивной, они смогли бы отлично поладить. Члены банды жили так же, как и они сами, у них было много общего в жизненной истории. Во время допросов с них снимали наручники и давали курить.

После месяцев расследования Митин, почти ровесник Арапова, разговорился «за жизнь». Признался, что весной собирался жениться на своей любимой девушке. В этом лирическом отступлении он не упомянул, что 15 февраля планировал налет на сберкассу рядом со стадионом «Динамо». Милиция, которую, по версии Э. Хруцкого, предупредил информатор Мишин, не стала рисковать сотрудниками и гражданами, чтобы взять налетчиков на месте преступления, и арестовала их за два дня до грабежа. Остановился бы Митин сам, если бы не арест? Или Лукин? Остается гадать. А тогда реальность была одна — наручники.

Владимир Арапов вел охоту на Митина не один год. Он знал его дела. И тем не менее сказал мне без объяснений: — Необычный был парень. Спокойный. Взгляд пристальный, но дружелюбный. С ним было легко говорить.

Все главные члены банды, не зная того, вели себя по правилам профессиональных преступников — не отпираться от очевидных фактов. Они не заводили торга о своей судьбе. Дмитрий Лихачев так суммировал свои соловецкие наблюдения еще в 1930 году: «Умелого и тонкого воровства недостаточно для того, чтобы стать “духовным” {вором в законе). Неумение рисковать жизнью, так же как и неверность воровской этике, составляет признак дешевого человека». Слово «дешевый» Д. Лихачев, конечно, привел в интерпретации блатных.

Даже в наши дни укоренившиеся принципы поведения воров на руку и следователю, и самому вору. Игорь Мацкевич, известный юрист и автор книг о криминальной России, много лет работал следователем военной прокуратуры. В своей книге «Портреты знаменитых преступников» он пишет: «Иметь дело с преступниками, придерживающимися определенных правил, легче. Если попадается новичок, он отрицает даже очевидные вещи, и с ним намного сложнее. Никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент. Кстати, такие люди больше подпадают под власть адвокатов, а профессиональные преступники знают им цену и не церемонятся с ними».

Николаенко отказался от адвоката. «Митинцы» были далеко не новичками, хотя и попали на Петровку, 38, впервые. Ни следователю, ни адвокату Митин не дал ни одного шанса спасти его жизнь. Даже если бы этот шанс был. Иногда его прямота обескураживала. Арапов, узнав, что после аварии у Митина плохо зажила правая рука, подверг сомнению показания его подельников, что он один повинен в двойном убийстве.

—    Вы произвели оба выстрела?

-Да.

—    Как вы могли стрелять с такой точностью, если у вас была незажившая рука?

—    Я научился стрелять левой.

После шести месяцев следствие подходило к концу. Старший следователь И. Лобанов доставил протоколы допросов начальнику МУРа, подполковнику госбезопасности Ивану Парфентьеву. Совершив в различном сочетании 22 ограбления (и еще шесть преступных действий, включающих вооруженное сопротивление и неудавшиеся «по обстоятельствам, от них не зависящим», попытки ограблений ), банда оставила позади восемь убитых, среди которых было три сотрудника правоохранительных органов. Обвинительное заключение привело дело к двум статьям — хищение государственного имущества в особо крупных размерах и террор. Дело было передано в военный трибунал. В сентябре 11 подследственных привезли в здание военного суда Московского военного округа.

В ходе судебного разбирательства Митин, Аверченков, Николаенко и Лукин откололись от остальных. Болотов, Григорьев и Агеев пытались уменьшить свою вину, делая вину остальных еще более тяжкой — ведь главных обвиняемых уже ничто не могло спасти. Болотов постоянно твердил, что Митин силой заставлял его принимать участие в грабежах.

—    Болотов всегда участвовал добровольно, — прервал его Николаенко.

—    В этом деле без согласия обойтись нельзя, да и опасно, — сказал Митин.

Но Болотов не унимался.

—    Митин был главарем, он оставлял себе большую часть денег.

Митин усмехнулся.

—    Он представляет дело так, как будто я его директор, а он у меня на сдельной зарплате.

Лукин не выдержал:

—    Митин никогда никого не обделял. Ему это просто не свойственно.

Легкость, с которой Митин и грабил, и расставался с деньгами, всегда раздражала прижимистого Болотова. Он не мог забыть, как Аверченков и Митин, не застав его в общежитии, взяли у него из тумбочки деньги на водку. Несмотря на жалкий характер кражи краденого, терявшейся в лавине других обвинений, Болотов мстительно и упрямо возвращался к этой истории на суде. Видимо, он мстил за

«свои недограбленные» деньги, так как с появлением Николаенко его перестали брать на дело и утомительные десять месяцев он жил на зарплату передовика производства. И как только он вышел на ограбление магазина на Лиственной, он выстрелил в женщину-кассира. К счастью, она выжила, но Болотову вполне могли «вломить вышак».

Митин, похоже, впервые услышал о том, что он руководил бандой, а остальные были исполнительным штатом. В его характере было поступать так, как он сам того хочет и, хотя ему не хотелось убивать, он стрелял, не раздумывая, за всех. После налета на платформе «Ленинградская» Авер-ченков признался Митину, что был готов стрелять, если бы тот помедлил. Но, хотя мысль о применении оружия была у всех, стреляли только трое — Самарин, Митин и Болотов.

Митин не видел разницы в степени виновности. Выбирая соучастников, как актеров на пробы кинофильма, он не встречал ни одного твердого отказа. Сомнения были для него сродни нерешительности или неопытности, которые легко снимаются следующим преступлением, как похмелье водкой. Николаенко сказал прямо: раз ограбления совершались по предварительной договоренности, значит, вину все должны делить поровну, главаря среди них не было. А Митин, дескать, просто поддержал его, когда он начал жизнь после тюрьмы, без прописки и работы.

—    Вы просили Митина устроить вам прописку?

—    Нет. Он был специалист по налетам, а в этом деле мне помочь не мог.

На первом допросе на Петровке, 38, Агеев отрицал сам факт участия Митина и Аверченкова в грабежах. Позже он объяснил, что покрывал их, так как боялся мести с их стороны. Ведь тогда он еще не знал, что их тоже арестовали. То же самое утверждал и Коровин. Но в суде на воп-

рос, угрожал ли ему когда-либо Митин, вынуждал ли принимать участие в налетах, Коровин признался:

—    Нет, никогда.

Николаенко чувствовал свою вину перед Коровиным: именно он в письме из лагеря намекнул Лукину, чтобы тот к Коровину присмотрелся — мол, надежный человек и не продаст. Знакомство с Николаенко в Новосибирске сыграло злую роль в судьбе Коровина. Этим письмом, без его ведома, его фактически сдали Митину на «разработку». Однако ограбление магазина на Лиственной было единственным преступлением, в котором участвовал Коровин, и Митин не стал его топить.

—    Он отказывался участвовать в грабеже. Только потом Лукин смог уговорить его — с водкой.

—    Ваши соучастники утверждают, что Коровин был вооружен.

—    Я дал ему пистолет без патронов.

Агеев, отрицая свое участие в нападениях с оружием в руках, твердил, что только стоял на входе.

Еще во время предварительного следствия Митин подписал, что признает все семь предъявленных обвинений в убийстве. Подписал аккуратным, четким почерком. Другое вызывало в нем упрямое отрицание. Он признавал жестокость, но не признавал злости. Если бы все не было так трагично... «На пол, сука!» Никогда этого не говорил. «Вот, собаки, вам на чай!» Ложь. «Бей евреев (Карп Антонов, директор торга в Кунцево, был евреем. — О.М.)\» Не было такого, мне было просто не до этого. Почти все свидетельства такого рода исходили от Болотова, но ни пострадавшие, ни другие участники ограблений не подтвердили этих красочных деталей. Хотя в другом Болотов проявил поразительную память — после трех лет грабительства он без затруднений помнил, где и сколько для храбрости было выпито водки — где сто граммов, где сто пятьдесят, а где и двести.

На Горбатого из фильма С. Говорухина Болотов походил разве что возрастом. Самый титулованный рабочий, член партии и «заместитель по бандитизму», как его назвал генерал-майор В.П. Арапов, Болотов вполне заслужил характеристику своих подельников, почти вдвое моложе его: трус, который хотел поживиться. Разоблачение он не воспринял ни как позор, ни как возмездие, ни как несчастье. Он запутывал следствие, валил всех подряд, лгал, настаивал, что ему угрожали и заставляли участвовать в грабежах.

Аверченков, которого Болотов сам втянул в преступления, проявил своеобразную честность:

—    Если бы он хотел порвать с бандой, он бы порвал. Сделал же это Агеев. Я даже стрелял в него, но он все равно отказался. Я давал показания против Агеева, потому что был уверен, что это он нас выдал. Но сейчас я не один, и мои товарищи могут подтвердить, что я оговаривал невиновного.

Болотов стремительно падал, но цеплялся за соломинку.

—    Я случайно оказался в банде, а жаргону научился в Таганке.

Николаенко вышел из себя.

—    Болотов упорно твердит, что ему грозили. Если бы дело обстояло так, то его давно бы убили, а не грозили. Я сам бы его убил!

От Болотова страну освободили на двадцать пять лет.

Суд был закрытым. Подсудимые впервые увидели и услышали людей, в чью жизнь они вторглись так дерзко и жестоко. Кассирша кунцевского магазина стала седой и вздрагивала при малейшем стуке. Болотов оставил инвалидом другую, от выстрела в плечо она не могла двигать рукой. Давая показания, напуганная женщина плакала.

Митин признался, что совершил страшные, тяжелые преступления, но избегал слов раскаяния. Единственное обвинение, против которого он выступил, — обвинение в терроре против советской власти. Этого следовало ожидать. Как с иронией пел Высоцкий: «Как людям мне в глаза смотреть с такой формулировкой?!»

Сознавая, что для него самого дело упирается в стенку, Митин сообразил, что скоро, то есть после, возьмутся за его семью, конфискуют дом в Губайлово. Выход был один — доказать, что дом не был дан заводом, не был построен на его, Митина, деньги, а перевезен из лесничества. Он упрямо показывал на суде, что не имел к дому никакого отношения, никогда не помогал отцу в строительстве и так далее..

Митин все открыто признавал, но не поддавался на попытки вызвать его на покаянный разговор. Что такое раскаяние? Можно ли верить осужденному, который раскаялся только потому, что его поймали? Митин не раскаивался, он просил простить. На суде один Аверченков говорил о раскаянии и о глубоком падении, которое он осознал после семи месяцев тюрьмы.

Николаенко отказался от адвоката, но не от последнего слова. Сказав, что не рассчитывает на снисхождение — «что заслужил, то и получай», он не без горечи выложил в заключительном слове историю своей жизни. Он не пытался смягчить тяжесть содеянного, не оправдывался, не объяснял. Просто выговорился обо всем, что его сломало и привело на преступный путь — его злоключения после кратковременной судимости, бюрократическая машина, которая задавила его попытки честно работать и выправиться после злополучной выходки, заклеймившей его сроком.

— Я родился в советской стране, воспитывался в советской школе, работал на советском военном заводе... Но мне не везло в жизни. Мое первое обвинение было сфабриковано. А когда я вернулся через два года, чиновники требовали большие взятки, чтобы прописать меня, они и есть настоящие преступники. Я вошел в банду, чтобы достать деньги для прописки в Красногорске, где я хотел жить среди родных и близких.

Его долго несло в подобном духе, но попал он в точку — из последнего слова он сделал обвинительную речь, хотя без всякой для себя выгоды. У него была голова на плечах, и о своей жизни он задумывался. При всей тяжести дела и Николаенко, и Митин нашли силу — или смогли через силу — взять ответственность за совершенные преступления. Но напоследок они все-таки хлопнули дверью: Митин назвал друзьями и собутыльниками половину красногорской милиции, Николаенко назвал бандитами и взяточниками половину красногорских чиновников.

Николаенко снова закрыли в лагере, и теперь надолго. На двадцать пять лет.

Все члены банды без устали защищали свое имя советского гражданина. Ведь грабитель — не враг, враг — это враг народа. «Я был добросовестным советским рабочим... я хотел стать квалифицированным советским офицером... я готовился стать хорошим советским специалистом...»

На суде Лукин не просил о прощении. Все уже было пережито. Его последнее слово было кратким, как анкета десятиклассника: «Окончил десятилетку, поступил в МАИ. Оказался неустойчив. Надеюсь на снисхождение...»

Он надеялся до последнего, что годового безумия до ареста будет недостаточно для слишком сурового приговора. В камере наступило прозрение, он увидел пропасть, перед которой стоял и которую оставил позади. Было ли это раскаяние в содеянном или в его погубленной жизни, ведь он навсегда потерял Зою. Та непонятная лихорадка, которая толкнула его на преступления, оказалась смертельной.

Владимир Арапов вел допросы Лукина чаще остальных и был свидетелем его редких приступов и стыда, и страха. Но при всей трагичности его судьбы Лукин не был «бедным оступившимся» студентом.

За свою недолгую жизнь он много повидал. Одного из друзей забрала к себе зона, другой ходил по краю, заочно приговоренный к вышке. Лукин, можно сказать, уже смотрел смерти в глаза — он неоднократно видел убийство. Митин был для него всем — и другом, и сообщником, и старшим братом. К несчастью, этот «старший брат» не боялся убивать. Суд уловил этот митинский взгляд в глазах Лукина, и это сыграло свою роль в решении держать его в Сибири как можно дольше. Ему дали двадцать пять лет лишения свободы — самый суровый приговор после расстрела.

В последнем слове Митин заявил, что ничего не скрыл от суда и никогда не имел контрреволюционного умысла против представителей власти. «Я работал на военном заводе с пятнадцати лет и хотел посвятить себя честному труду. Но за хранение пистолета был осужден и просидел в тюрьме. Выйдя на свободу, хотел вернуться к честному труду, но, встретившись с Самариным, добровольно и сознательно встал на путь преступлений. При ограблениях мы брали оружие для собственной безопасности. Мы хотели напугать граждан, а не убивать. Мести к работникам милиции у меня не было. Я дружил со многими милиционерами...» Никаких уловок в этих словах нет, это даже не объяснение, не убеждение в чем-то, что упустил суд, это — холодная констатация фактов, последнее усилие обреченного человека, понимающего бесполезность этого усилия.

Смертная казнь была восстановлена в 1950 году и по закону применялась только к изменникам Родины и лицам, сотрудничавшим с немцами во время войны. Однако убийство милиционеров и жесткое поведение Митина убедили суд, что другого приговора быть не должно. Слишком долго его банда изводила МУР. Митин отбрасывал зловещую тень на любого, кто приближался к нему. Все, кто хоть один раз вышел с ним на дело, получили пятнадцать лет лагерей. Даже Григорьев, который только один раз стоял на входе, пьяный, три года назад. Адвокат приводил доводы, чтобы добиться сокращения этого срока: показания членов банды в пользу Григорьева, его семейное положение, его малолетний ребенок...

Военный трибунал был непреклонен. В те годы тяжкий уголовный процесс быстро превращался в политический. А в политических делах смягчающие обстоятельства не признавались. Ведь даже двухлетний сын бывшего министра МГБ Абакумова все еще жил в тюрьме...

Но внешне военные юристы соблюдали законность оснований для приговора за терроризм и измену Родине. Это был 53-й год, но уже не 37-й. Попытались раскачать Митина по поводу его работы на оборонном заводе — ведь террор идет рука об руку с диверсией. И Митин, как всегда, резал правду-матку, не задумываясь о своей трудовой репутации и рабочей чести.

— Я работал, потому что это давало мне возможность жить легально. Высокая зарплата на заводе закрывала вопросы, откуда у меня деньги. Во время обеденного перерыва я протачивал гильзы от нагана.

Похоже, он испытывал облегчение оттого, что мог обо всем рассказать начистоту. Перестав ценить чужую жизнь, он стал безразличен к своей собственной. А вот Самарин бился за себя до последнего слова, и даже бойко внес кое-какие поправки в интерпретацию «врага народа» и мужества. Его заключительная речь даже страшна в своей наивной искренности.

—    У выхода магазина мы увидели машину инкассатора, в которой было около миллиона рублей. Мы могли легко их убить, но этого не сделали. Мы жизнь человеческую ценили выше денег. В лагере, где я сидел, было много террористов, но я на них не похож. Хотя я и грабитель, я — не враг. Я работал на КМЗ с четырнадцати лет и у простого рабочего не взял ни копейки. Я хотел честно работать, а не заниматься грабежами.

Убийство милиционера А. Кочкина, этот молниеносный выстрел в сердце, он объяснил естественной «самозащитой»:

—    В момент крайней опасности человек действует не по велению разума, а по инстинкту самосохранения. Опасность придает мужество. Я выстрелил, спасая свою жизнь. Я прошу суд о снисхождении.

В последнем слове Самарина — вся нравственная катастрофа этого человека, полное смешение понятий и представлений о зле и добре.

Митин и Самарин были приговорены к расстрелу. Смертный приговор обосновали политическим характером преступлений, классовой ненавистью к представителям власти. «Совершая бандитские нападения на сберкассы и торговые предприятия... по мотивам классовой ненависти совершил террористические акты, направленные против работников милиции». Приговор военного трибунала был окончательным и обжалованию не подлежал.

Митин уже стоял одной ногой в могиле, но все-таки написал протест против осуждения его как подрывающего советский строй. Написал быстро — его увозили в Бутырскую тюрьму.

—    В это же время я работал по одному преступлению, которое по почерку очень походило на дела митинской банды, — рассказывает В.П. Арапов. — Я не мог понять, почему Митин не признавался в этом ограблении, хотя никогда не отрицал участия во всех остальных. В ночь исполнения приговора я приехал в Бутырку. Была середина ноября. Я не видел Митина уже давно и, войдя в камеру-одиночку, с трудом узнал его — обросший, небритый, одетый в тюремную робу. Глаза просто пронзают.

—    Ну что, начальник, скоро на Луну полетим?— с усмешкой сказал он.

—    Да, — ответил я, — через два часа.

Последняя попытка склонить Митина к признанию была безуспешной. Он стоял на своем:

—    Нет, гражданин Арапов, в этом деле я не замешан.

Митина доставили в Пугачевскую башню Бутырки.

Ввели в кабинет, где начальник тюрьмы еще раз зачитал приговор военного трибунала — высшая мера наказания.

В то время уже не было расстрельной команды, которая приводила приговор в исполнение во дворе тюрьмы. Теперь осужденного в наручниках вели по коридору в специальную камеру с деревянной стеной, чтобы пули не рикошетили. Расстреливали всегда ночью. Времена, когда смертнику давали возможность видеть последний восход, давно миновали. И страшную работу выполнял уже не старый друг Митина — ТТ, — а пистолет Макарова. Высшую меру наказания смертники получали в присутствии начальника тюрьмы, врача и солдата-исполнителя.

Митин встал на колени, и единственным выстрелом в голову все было кончено. В ту же ночь был расстрелян Самарин.

Через месяц поставили к стенке всесильного Берию, и Кремлевская стена облегченно вздохнула — ей не придется принимать его прах. Через год по той же расстрельной вражеской статье «сгорел» бывший министр госбезопасности Абакумов.

Последняя банда перестала существовать.

— Митин упорно не признавался в преступлении, в котором я его подозревал, по той простой причине, что он его не совершал, — продолжает генерал-майор Арапов. — Ему ничего не стоило снять с моих плеч еще одно расследование. Но во время следствия его показания не были сотрудничеством с органами. Он сразу признавался в том, что было на самом деле, не пытаясь получить что-то взамен. Но он и не брал на себя чужие дела. Уже после его расстрела я раскрыл это преступление. Его совершил рецидивист по кличке «Ласточка».

В 1953 году родственники узнавали об исполнении смертного приговора сразу. Еще осенью 1951 года было отменено постановление, согласно которому военная коллегия Верховного суда сообщала семьям не о расстреле, а о приговоре на десять лет лагерей строгого режима без права переписки и посылок.

Арест одиннадцати членов красногорской банды совпал со смертью Сталина. В Красногорске, в темноте домов, бараков и коммуналок, родные и близкие с трудом преодолевали обрушившиеся на них потери. Личное горе смешалось с общенародным потрясением.

—    Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога. Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом. И нашему возлюбленному и незабвенному... — доносились до народного слуха слова Патриарха Московского и всея Руси Алексия в день похорон Сталина.

А накануне в мастерской Степана Дудника (к тому времени уже преподавателя живописи) раздался телефонный звонок.

—    Никуда не уходить. Приготовьте холст, кисти, краски.

Было дано указание приехать рано утром к Колонному залу Дома союзов. На пустынной улице перед входом художник увидел своих знаменитых коллег — Решетникова, Лактионова, Кукрыниксов. Степан Ильич вошел с маленьким этюдником в зал, где лежал Сталин.

«Руки у меня дрожали — вспоминал художник, — и долго ничего не получалось. Наконец, успокоившись, сделал этюды и рисунок». Двадцать лет назад Степан Дудник — истощенный, безымянный воришка — был брошен в лагерь, как щепка, чтобы сгинуть навсегда. Но он сумел воспротивиться уготованному жребию. Теперь он был выбран страной выполнить долг советского художника у гроба Сталина.

Красногорские воры, у которых было все — любовь девушек, работа, свобода, уважение людей, — поставили все на черную масть и проиграли. «Я поставил на карту свою жизнь...» — не то утверждал, не то ли раскаивался Самарин.

Судебный процесс заставил многих заново пережить случившееся — матерей и жен геройски погибших милиционеров, родственников убитых свидетелей налетов и тех, кто выжил, потрясенные семьи осужденных. Но в самом Красногорске, из сочувствия к родственникам, осужденных никогда не называли бандитами, старались щадить невинно пострадавших близких.

Митин навлек несчастья на свою семью и после своей смерти. Началась конфискация имущества — от швейной машинки до самого дома, с таким трудом возведенного его отцом. В силу обстоятельств арестом имущества занимался давний знакомец Ивана, сотрудник красногорского угрозыска Александр Чариков.

Следствие не могло смириться, что те баснословные суммы денег, которые фигурировали в деле, не были найдены. Почти все участники банды, особенно члены хоккейной команды, пили мало, поэтому было откровенной насмешкой, что почти полмиллиона рублей ушли на водку, как упрямо отвечали осужденные. Двадцать тысяч, которые предназначались для Николаенко, были единственной крупной тратой. Из приговора конфискация превратилась в обыск, возмездие, побор. Родители Митина вместе с тремя оставшимися детьми были на пороге бездомного существования. Но то, что не смог сделать на суде Митин, сделали соседи, вступившиеся за несчастную семью. Их смелость и человечность спасли положение. В милицию посыпались письма протеста, и наконец было принято решение дом не конфисковывать. Митиных оставили в покое.

На мой вопрос, как наградили муровцев — участников расследования митинского дела, генерал-майор Арапов спокойно ответил:

— По-разному. Кого понижением в должности — за халатность, что, дескать, банду слишком долго ловили. А кого просто премировали окладом.

Митинская банда разрушила многие жизни. И не только жизни тех, кого они расстреляли. Отец Лукина не пережил случившегося и вскоре скончался в психиатрической больнице. Александр Чариков, душа компании и честнейший оперативник, спился. В тот день, когда он составил рутинную справку о пивной бочке, он и представить не мог, какая бездна стоит за этим — парень, с которым он часто говорил «за жизнь», вечером мог выстрелить в человека, а утром спокойно чинить мотоцикл. Те, чью судьбу он ставил мальчишкам в пример как работящее, спортивное поколение, достойно пережившее войну, врывались в магазины и швыряли людей на пол. Красногорского милиционера преследовали ужасные сцены утренних арестов, когда по долгу службы он объяснял случившееся рыдающим матерям и испуганным братьям и сестрам, ничего не понимающим со сна.

mamonova-028

На лесоповале в лагере. Пермская обл. Конец 1950-х гг.

Десять человек потрясли этот особенный, слаженный мир у реки Банька. Удар в спину был слишком силен.

Зимой 1953 года всех осужденных по красногорскому делу разбросали по белым лагерям — в Архангельске, Перми... Для Григорьева, которого подвергли самому жестокому испытанию — безотцовщине его дочери, заключение стало упрямой борьбой за восстановление своего честного имени. Он работал на лесоповале и в тюремной кузнице и даже обучал кузнечному делу других заключенных. В конце 50-х был отменен зачет трудодней, и для многих заключенных, рассчитывавших на сокращение срока, это стало моментом отчаяния. Но жена Григорьева, как истинно русская женщина, не отказалась от мужа и все годы ждала его. Уголовному миру не удалось взять над ним верх.

В лагере Болотов был неоднократно уличен в картеж-ничестве и пьянстве, а Коровин и Агеев перенесли тяжести тюрьмы с терпением и самообладанием, и через десять лет их амнистировали. Они были лишены всех правительственных наград: медалей «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны», «За отличную армейскую службу», «К 800-летию Москвы». Но лагерь не лишил их последней надежды на самих себя.

Лукин был наказан также, как он сам наказал свою Зою. Через несколько лет к нему на зону пришло письмо, что он потерял ее навсегда — она выходит замуж. В порыве отчаяния он совершил бессмысленный побег и добрался до Красногорска. Некоторое время ему удавалось скрываться в Брусчатом поселке, пока его снова не арестовали. Он провел в заключении все двадцать пять лет. Его не коснулись ни амнистии, ни пересмотры. Все в его жизни и душе перегорело, обратилось в пепел. Домой он вернулся умирать. Измученный туберкулезом, он не прожил на свободе и года.

Холодным летом 1953 года прошла уголовная амнистия, и потоки бывших преступников двинулись с востока на запад, заполонив города и поселки. Но сыщики и блатные еще долго называли банду Митина «последней». Не только потому, что это была последняя банда сталинского правления. В сталинской Москве это был первый и последний случай, когда бандиты соединили и сомкнули, как наручники, жизнь во имя людей и жизнь против людей. Упрямая живучесть и жестокость банды стали «достижением» для того времени. Жизнь и смерть митинской «бригады» отразили подводные ямы советского моря. В конце концов, банду Берии тоже судили за убийства и присвоение чужого имущества. А высокий Абакумов носил кожаные пальто и, несмотря на совершенные преступления, держался с самообладанием и бесстрашием перед лицом собственной смерти. Жестокость государства вызывает ответную реакцию общества, и тем не менее каждый принимает решение в одиночку — или жить, оправдываясь этой мыслью, или жить, сопротивляясь ей. В 1953 году до слова «отморозок» было еще далеко, но тем не менее муровцы почувствовали: банда молодых передовиков нанесла им рану поглубже ножевой, бандитской.

Проработав полвека в уголовном розыске, Владимир Чванов написал: «Я не потерял веру в человека. Я никогда не закрывал глаза на внутреннюю, душевную жизнь людей, нарушивших закон, я старался вглядываться в ту драму совести, в тот суд над собой, который рано или поздно обязательно происходит».

После смерти Сталина Красногорск, как и вся страна, оказался на другой исторической зоне — зоне облегченного режима. Однако арест банды Митина, самой известной группировки послевоенной Москвы, произвел обратный эффект. В Красногорске развилась преступность, люди перестали спокойно ходить по вечерам и после окончания работы возвращались группами. Стали совершаться кражи на оборонных заводах. Может быть, доверие, которое банда сломала в людях, сломало во многих и нравственные преграды. Сталинское солнце закатилось.

Новость о поимке московских налетчиков разлетелась по лагерям. В одном бандитские шайки были согласны с милицией: эта «сталинская образцовая» банда засядет в памяти надолго.

Неожиданным образом митинское дело всплыло через шесть лет, в 1959 году. Очевидцем этого стал Эдуард Хруц-кий. Находясь в городе Сталино (Донецке), он посетил в лагере вора в законе Андрея Климова, известного в криминальном мире под кличкой «Крест». Он отбывал срок, которому не видно было конца, с 1947 года. Климов воевал в штрафном батальоне и, вернувшись в Москву, вошел в банду, грабившую склады и магазины. Грабили без крови, так как в долю всегда брали или завмага, или завскладом.

Климов отличался хладнокровием и наблюдательностью. «Любопытная личность», — отрекомендовал его начальник лагеря, протягивая Хруцкому уголовное дело Климова, на котором стояла красная полоса — склонен к побегу. Дальше цитирую самого Э. Хруцкого:

«— Мы брали склады, в деле всегда был завмаг. Это нас и сгубило. На месте преступления всегда оставляли котенка.

—    Значит, кровавая “Черная кошка” — это ваша группа?

—    Да нет. Таких “Черных кошек” в одной Москве было штук десять, а по Союзу — тысячи две.

“Вот так гибнут мифы”, — подумал я.

—    Значит, никакой “Черной кошки” не было?

—    Нет, — усмехнулся Климов. — Если вас интересует настоящая банда, то поговорите с мусорами, пусть они вам расскажут о Митине.

—    Кто это?

—    Последний московский бандит. Его повязали перед самой смертью Сталина».

Климов знал цену словам «настоящая банда». Он наблюдал из гулаговских глубин за развитием событий. В лагерях хорошо знали о жизни за решеткой, то есть о жизни на свободе. Климов, вор в законе, признал настоящей бандой именно ту, которая не была связана с уголовным миром. Любопытно, дожил ли он до перестройки?

Налетчики, о которых шепотом говорила вся Москва, которые три года изнуряли уголовный розыск, были скрыты от всех покровом своей второй жизни. Какая была настоящей? И та, и другая.

О ходе дела почти никто не знал. Правило тех лет: бессмысленно спрашивать о том, о чем спрашивать не положено. И М ГБ не тронуло никого из родственников. Тихой беседы гэбистов было достаточно, чтобы покрыть молчанием подлинную историю тех, кто три года держал Москву в страхе. Семьи молчали от горести и стыда, соседи молчали от сострадания, знакомые молчали, чтобы связь с осужденными не отразилась на их судьбе. МУР молчал, чтобы не подрывать в людях веру в молодых строителей коммунизма. Полвека молчания.

Вход в их прежнюю жизнь наглухо завалили камнями.

На исходе 1978 года Владимир Высоцкий выступал в Зимнем клубе Красногорска (теперь — ДК «Салют»). Но даже он не знал тогда всей правды. И он не мог предвидеть, какой толчок зрительскому воображению даст фильм «Место встречи изменить нельзя», сила его реализма и

обобщения. Фильм закрутил историю в обратном направлении. Вымышленные персонажи вызвали ассоциации и поиски похожих блатных авторитетов 1940-х годов. Так дело митинской банды похоронили на долгие годы под лапами «Черной кошки» — мифа, ставшего реальностью.

Прошло много лет. Теплый осенний день. В Губайлово играют ребятишки, клонятся к земле яблони, бабушки задумчиво гладят кошек и обмениваются нехитрыми новостями на лавочках. У этих домов, одетых в ветхое, теплое дерево, долгая память. Они много пережили. Давным-давно в одном из них произошел короткий, глухой разговор, с которого и началась вся эта история:

—    Надо бы денег достать.

Молчание.

—    Ну что ж, давай достанем.

В процессе работы над книгой очень близко подошли ко мне эти жизненные истории. Вместе с генерал-майором Араповым мы выпили по рюмке водки — за его това-рищей-муровцев, ушедших из жизни. Среди них был и Аркадий Вайнер, сценарист фильма «Место встречи изменить нельзя» (в конце 1950-х годов он работал следователем на Петровке, 38).

Попрощавшись с Владимиром Павловичем, я иду в сторону станции метро «Семеновская». Еще с войны над ней возвышался барельеф Сталина, унесенный потом ветром XX съезда. Через несколько дней будет отмечаться очередная годовщина МУРа, а я думала о всех тех несчастных русских женщинах, которые всегда, во все времена оплакивают и погибших, и осужденных. Я думала о загубленных жизнях, которых было так много в ту мощную, в ту трагическую эпоху. Русскому человеку хорошо знакомо это вечное сопротивление как злу, так и добру...

Источник: Мамонова О.А. Последняя банда: Сталинский МУР против «черных котов» Красной Горки. Москва, Детектив-Пресс, 2011 г.


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить