1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

Эту главу, для лучшего ее понимания, мы вынуждены начать с теории—теории распада империй. Термин «империя» происходит от латинского «imperium» — законная власть и означал право Рима повелевать покоренными народами. Понятие термина не оставалось постоянным и эволюционировало от века к веку. «Так, в средневековой Европе под империей понимали единство христианского мира, с ней ассоциировали мир и справедливость. В просвещенческий XVIII в. «империю» часто клеймили. В конце XIX — начале XX в. для большинства европейцев термин снова обрел положительное значение: быть империей значило быть сильным, нести прогресс и цивилизацию отсталым народам».

В XX веке слово «империя» опять стало восприниматься негативно: оно означало экономическую эксплуатацию и/или «навязанное извне авторитарное правление, противоположное демократии»454. Действительно, империализм на первой стадии своего существования играл огромную созидательную роль, распространяя достижения более развитых стран на отсталые, консолидируя огромные рынки и концентрируя необходимые ресурсы для дальнейшего развития. Это был объективный и неизбежный этап человеческого развития. Правда, порой плата за цивилизацию была чрезмерно высока, а нередко переходила границы, допускаемые любой человеческой моралью. Тем не менее империи сыграли важнейшую прогрессивную, ключевую роль в развитии человечества. Ни один малый народ, за редким исключением, не создал развитой цивилизации и не мог создать вследствие ограниченности своего экономического пространства. Практически все они пользовались для своего развития достижениями Великих держав, которые доставались последним ценой огромных жертв и напряжения...
Единство империй держалось не только на силе, но и на моральной базе, державшейся на трех основных принципах: «короне, религии, народности». При этом М. Покровский замечал: «Феодализм вообще равнодушен к национальным перегородкам — национализм появляется лишь на следующей ступени социального развития»455. С развитием самосознания общества, к середине ХIХ века, объединительные принципы времен феодализма во многом девальвировали свою ценность. Кроме этого, капитализм к тому времени достиг той стадии развития конкурентной борьбы, когда народы ради своего выживания стали вынуждены прятаться за национальные границы*. Россия в этом процессе не была исключением, скорее она шла по пятам за более развитыми странами мира. Так, У. Черчилль отмечал: «В течение XIX века рост национализма определенно доказал, что все великие державы должны считаться с этим принципом (самоуправления) и все больше и больше приспособляться к нему, если они хотят сохранить свое могущество и целостность в современных политических условиях. Почти полное исключение вопросов религии во всех ее формах из области политики сделало национализм самым могущественным фактором современной политики»456.
Англия и Франция, крупнейшие империалистические державы, почувствовали эти тенденции первыми еще в середине XVIII века. Например, за четверть века до декларации независимости США Тюрго утверждал, что «колонии подобны плодам: они держатся на дереве только до тех пор, пока не созреют. Как только Америка будет в силах о себе заботиться, она сделает то же, что сделал Карфаген». Споры о необходимости силового сохранения империй не утихали в Англии до начала XX века. Расчеты стоимости удержания колоний" тесно переплетались с развитием моральных принципов. Например, английский историк Дж. Сили в конце XIX века писал: «Мы не представляем себе, почему англичане обязаны сохранить свою империю из чувства уважения к героизму тех, кто ее приобрел, или почему отречься от нее было бы с их стороны признаком малодушия. Все политические союзы существуют для блага их членов и потому должны достигать как раз той величины, при которой остаются благодеятельными, и отнюдь не большей»457.
Англия была первой страной, которая сознательно, ради сохранения своего влияния была вынуждена пойти по пути предоставления в той или иной мере прав самоопределения некоторым своим бывшим колониям. Морские империи были уже слишком сильны и могли обеспечивать сохранение единого экономического пространства политическими и экономическими мерами, подкрепленными сильнейшими в то время флотами в мире. Еще Дизраэли отмечал: «Раньше мы фактически были хозяевами Африки, не имея надобности устанавливать там протектораты или нечто подобное — просто в силу того, что мы господствовали на море».
* Так, мононациональные государства, например, Великобритания или Франция стали появляться лишь на заре капитализма в XV-XVI веках. Небольшой народ французов в то время присоединил и ассимилировал бретонцев и бургундцев. Англичане присоединили Уэльс, Шотландию и Северную Ирландию. Пример дают хотя бы оценки людских потерь в колониальных войнах. По официальным данным британского военного министерства: за шесть лет (с 1898 по 1903 г.) Великобритания в колониях провела не менее 73 военных «предприятий», в которых потеряла только убитыми 770 офицеров и 7813 солдат. Число раненых: 1929 офицеров и 21 431 солдат». (РГВИА. Ф. 2000. ГУ ГШ. Д. 977. Л. 138. (Шацилло К.Ф..., с. 215.))
В континентальных империях вопрос национального и территориального самоопределения стоял не менее остро. А. Буровский даже утверждает: «Между 1860-ми годами и началом XX века дальнейшее бытие Российской империи утратило смысл... следовало бы запланировать тихое, мягкое распадение Российской империи»458. Однако континентальные империи не могли пойти по пути морских, так как, с одной стороны, самоопределение национальных частей вело к сепаратизму и распаду единого экономического пространства, создаваемого континентальными империями, с другой стороны, сепаратизм резко обострял национальные и территориальные противоречия новых малых государств, подогревая их амбиции. Учитывая интересы сильных держав, такой раздел Европы превращал ее в минное поле возникновения всеевропейской войны*. Наглядным доказательством тому могут являться европейские революции 1848 г., когда, как пишет В. Шамбаров, «все «освобождающиеся» нации повели себя крайне агрессивно. В Австрии передрались все против всех — хорваты, венгры, чехи, немцы. Причем, все переманивали императора Фердинанда I на свою сторону и выражали готовность подавлять остальных». Другим примером может служить разгром турецкой империи на Балканах в 1877-1878 гг., приведший к череде балканских войн, в итоге ставших взрывателем Первой мировой войны". Именно поэтому Австро-Венгрия, Россия и Турция не могли пойти по пути Англии и Франции, они силовыми и административно-бюрократическими мерами обеспечивали то же необходимое единство, которое в настоящее время обеспечивает Евросоюз экономическими мерами. О Единой Европе мечтал еще Наполеон, считая, что именно единство может принести Европе мир и процветание...
Эти идеи развивал в 1896 г. Витте в разговоре с Вильгельмом II: «...Вообразите себе, Ваше Величество, что вся Европа представляет собой одну империю, что Европа не тратит массу денег, средств, крови и труда на соперничество различных стран между собой, не содержит миллионы войск для войн этих стран между собой и что Европа не представляет собой того военного лагеря, каким она ныне в действительности является, так как каждая страна боится своего соседа; конечно, тогда Европа была бы
* Причем, не имело значения, мягким или жестким был бы распад российской империи. Примером могут являться попытки смягчения политики России в отношении к Польше. Последняя принимала эти шаги за слабость России и немедленно восставала в 1830 и 1863 гг., сразу же выдвигая свои претензии на создание Великой Польши, включавшей украинские, белорусские и литовские земли. По словам Дж. Хоскинга, «сам факт восстания поставил под сомнение основные направления правительственной программы реформ — расширение местного самоуправления, поддержку образования, ослабление цензуры.». (Хоскинг Дж..., с. 384.)
** Европейские развалины Австро-Венгерской и Германской империй в виде мелких национальных государств станут благодатной почвой для возникновения Второй мировой войны. Об этом см. третий том «Запретной политэкономии».

и гораздо сильнее, и гораздо культурнее...»459 Германский план создания «Миттельойропы» был не чем иным, как развитием идеи создания единой Европы на национальной основе германского превосходства. О планах создания «Соединенных Штатов Европы» на социальной базе, как движения к миру и процветанию, будет говорить Троцкий в 1920-х годах. В 1930 г. министр иностранных дел Франции А. Бриан выдвинет идею «Паневропейского Союза». Но реальное культурное и экономическое развитие европейских стран в то время еще не могло обеспечить возможности создания Евросоюза на демократической основе. До той поры только «империя, — по словам Г. Уэллса, — гарантировала устойчивый мир и безопасность, именно поэтому ее терпели и даже поддерживали "покоренные" народы, несмотря на многие недостатки и пренебрежение к ним со стороны метрополии»460.
Наиболее наглядным примером эффекта консолидации являет собой объединение Германии. Именно с 1871 г., после создания единого немецкого государства, начался его невероятный экономический рост. За тридцать с небольшим лет она обогнала в развитии все великие страны и стала самой могущественной державой Европы и второй после США в мире. К началу XX века германская империя заняла место британской — став одной из основных движущих сил человеческого прогресса.
Однако уже с конца XIX века лозунг права наций на самоопределение стал приобретать некое абсолютное значение. Причина очевидно крылась именно в «правах», позволявших нации сосредоточиться на собственном развитии. Однако прав без обязанностей не бывает. Обязанность каждой нации сводится к внесению своего вклада в общечеловеческое развитие, мировой прогресс. Из-за ограниченности национально-экономического и политического пространства большинства малых народов они просто физически не могли сделать такого вклада. Двигателями прогресса, за редким исключением, являлись и могли являться только империи. Малые страны чаще всего лишь паразитировали за их счет или выполняли сервисные функции по обслуживанию определенных интересов Великих держав. Закон развития человечества жесток, но объективен: «Если народ не имеет возможности выполнять свои обязательства перед человечеством, он не имеет права на создание собственного национального государства». В противном случае этот народ превращается в паразита, живущего и развивающегося за счет других наций. В данном случае речь не идет о национализме, когда имперский народ пытается извлечь одностороннюю выгоду из покоренного народа.
Трудности, с которыми сталкивалась Российская империя в решении национального вопроса, были гораздо сложнее, чем у Европы. Россия объединяла в себе две абсолютно различные культуры Запада и Востока, население которых находилось на разном эволюционном уровне развития — от просвещенного европейского капитализма до глухого восточного феодализма. Кроме этого, необходимо учитывать огромные размеры и сухопутный характер Российской империи, предопределявшие трудности коммуникаций с центром. Какие же силы могли удерживать сохранность Российской империи в этих условиях?
С. Витте, отвечая на этот вопрос в 1893 г., говорил: «Находясь на границе двух столь различных миров, восточно-азиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства, как базис воспитания и образования; во-вторых, автократизм как основа государственной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества».
Но уже в начале XX века произошла значительная девальвация традиционных, феодальных консолидирующих общество ценностей «православие, самодержавие, народность». К этому времени в православии «среди огромного персонала высшей церковной иерархии и академической богословской профессуры, при всем изобилии ученых специалистов и приличных администраторов, меньше всего можно было встретить людей истинно церковного духа. Двухсотлетняя жизнь русской церкви, обращенной в бюрократическое ведомство, принесла свой горький плод» — отмечал С.Шарапов461. Либеральные реформы 1904-1907 гг. положили начало отделению церкви от государства — была введена свобода совести (свобода вероисповедания), ограничено влияния церкви в школах. Наряду с ростом образования и самоидентификации личности, эти факторы привели к тому, что к началу XX века православие в значительной мере утратило свой авторитет. Революция 1905 г., поражение в русско-японской войне, провозглашение Манифеста, введение парламента — Думы, в свою очередь, подорвали основы самодержавной власти. «Народность» с ростом самосознания наций в XIX веке стала превращаться в периферийный национализм. В итоге Бердяев констатировал: «Из официальной фразеологии «православие, самодержавие и народность» исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой»462.
Реакция политических партий на обострение национального вопроса разнилась от «полного и безусловного признания наций на самоопределение» у социалистов-революционеров до полного игнорирования этого вопроса у либералов»463. А. Буровский отмечает, что «проектируя будущее, кадеты и октябристы попросту не замечают империи и не занимаются ею... туманно отзываясь о "решении национального вопроса путем всеобщей эмансипации", то есть уравнения всех в правах»464. Один из лидеров кадетов П. Струве, развивая представление своей партии о решении национального вопроса, утверждал: «Национальная идея современной России есть примирение между властью и проснувшимся к самосознанию и самодеятельности народом, который становится нацией. Государство и нация должны органично срастись»465. А. Буровский доводит эту мысль до логического конца: «Путь достижения стабильности и процветания — превращение всех завоеванных народов в единый народ». Однако Россия не могла, подобно США, стать «плавильным котлом» культуры, сплавлявшим переселенцев в одну американскую нацию. Для этого нациям и народам, составлявшим Российскую империю, необходимо было бы отказаться от своей истории, культуры...*
П. Столыпин встал у руля государства в период революции 1905-1907 гг., катализировавшей национальные брожения. Политические партии — от социалистов до кадетов — лишь подливали масла в огонь. Российская империя впервые оказалась на грани распада. Чем же он ей угрожал?
Распад Российской империи отличался от европейских, только еще более трагичными последствиями. Во-первых, он приводил к отделению наиболее климатически благоприятных и развитых западных окраинных территорий Российской империи, имевших выход к морям и европейским границам. Отрезанная от прямых контактов с Европой Россия из великой державы моментально превращалась в резервацию, впадавшую в зависимость от своих соседей. Эта резервация находилась в столь суровых климатических и географических условиях, что неизбежно была обречена на деградацию. Во-вторых, в условиях того времени, отделившиеся окраины не имели перспектив самостоятельного развития и сразу же становились провинциями или протекторатами других великих держав. В-третьих, распад на мелкие национальные государства неизбежно привел бы к тем же последствиям, что и распад европейских империй — бесконечным войнам друг с другом. Таким образом, распад Российской империи в то время был равносилен гибели русской цивилизации.
П. Столыпин, отдавая себе отчет в нависавшей угрозе, занял жесткую оборонительную позицию: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, нарушать и приостанавливать все нормы права для того, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства... Этот порядок признается всеми госу-
* В этом случае необходима была бы и новая объединяющая база, в США ею стал «деловой успех», Россия же находились еще на полуфеодальном этапе развития.

дарствами. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права... Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность...»466 На последовавший протест политической общественности П. Столыпин отвечал: «Та сила самоуправления, на которую будет опираться правительство, должна быть всегда силой национальной... Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущественная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государства весьма широкие права, но это от избытка сил; если же этой децентрализации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вырвать и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда, конечно, правительство ответит нет!»
Действительно, П. Столыпин попытался опереться на ту силу, которая обеспечивала устойчивость государств Запада — национализм, о котором, например, основатель организации бойскаутов Р. Баден-Пауэл говорил: «Мы должны быть кирпичиками в стене великого предприятия — Британской империи... Мы должны сомкнуть плечо к плечу, если еще хотим сохранить наше теперешнее положение среди наций»467. Или германский кайзер, который в начале Первой мировой войны заявлял: «Я больше не различаю партий, я вижу только немцев»468.
Ситуация осложнялась тем, что российская империя была уникальным государством: она изначально формировалась, как многонациональное государство, в отличие от мононациональных государств Запада и Востока. Поэтому в России не смогла появиться общая консолидирующая национальная идея подобно мононациональным государствам, а огромные труднодоступные территории, большая распыленность не способствовали развитию единого государственного самосознания русского народа. Н. Бердяев по этому поводу замечал: «Никакая философия истории, славянофильская или западническая, не разгадала еще, почему самый безгосударственный народ создал такую огромную и могущественную государственность...»469 Но Россия была не государством, а империей, которую монархия действительно пыталась превратить в государство-империю. Однако все подобные попытки, в том числе и русификации, не смогли переломить национальных барьеров. Взрыв национализма, вызванный Первой русской революцией, смел остатки всех вековых усилий на нет.
Именно в этот период начались весьма робкие попытки русификации Прибалтики и Финляндии, Западной Украины*. В западных губерниях
* Острота проблемы определялась и нарастанием колонизации Украины иностранцами. В октябре 1910 г. П. Столыпин внес в Думу предложение запретить покупку земли иностранцами в западных губерниях (Волынской, Подольской.

из Царства Польского Столыпин выделил Холмскую Русь — исконные русские земли, захваченные некогда Польшей и колонизированные (полонизированные) ею*. Правящим классом и помещиками там были главным образом поляки, а русские — в основном крестьянами; при этом они говорили по-русски и сохранили русское самосознание. В этих девяти западных губерниях поляки составляли 4% всего населения, и 1-6% в шести юго-западных. По благодаря тому, что почти все крупные землевладельцы и дворяне в этих губерниях были поляками, по имущественному и сословному цензу в Думу и Госсовет проходили только они. «Сословно-имущественный признак входил в противоречие с национальными реалиями»470. П. Столыпин по этому поводу писал: «Для демократической России поляки не страшны ни в малейшей степени, но Россия, в которой властвует земельное дворянство и бюрократия, должна защищаться от поляков искусственными мероприятиями, загородками «национальных курий». Официальный национализм вынужден прибегать к этим методам в стране, где существует несомненное русское большинство, потому что дворянская и бюрократическая Россия не может прикоснуться к земле и черпать силы из русской крестьянской демократии»471.
Революция 1905 г. привела к резкому росту антирусских настроений, вытеснению русских и ополячиванию западных областей Украины, Белоруссии, Литвы. П. Столыпин приводил следующие факты: «В Минском городском самоуправлении не пропускают совсем русских... не прошел ни один гласный по русскому списку... В Житомире... все важнейшие должности по найму — и бухгалтеры, и секретари, и юрисконсульты, и врачи, и заведующие водопроводом — все отдано полякам». Перед выборами во II Думу на съезде в Варшаве поляки договорились от Западной России, Литвы и Царства Польского не пропускать в Думу русских. Свое решение они опубликовали в газетах. Столыпин пришел к выводу, что «...поляки были не в силах изменить свое политическое направление; они не могли этого сделать и при выборах в Государственную Думу и Совет; везде, где русские им предлагали соглашение, почти везде они это отвергали». Предлагая свой проект закона, П. Столыпин говорил: «Цель правительственного законопроекта не в угнетении прав польских уроженцев Западного края, а в защите уроженцев русских... Законопроект дает законное представительство всем слоям местного населения, всем интересам; он только ставит предел дальнейшей многовековой пле-
Киевской, Бессарабской). С 1860 по 1890 г. число иностранцев в этих регионах выросло с 2,4 тыс. до 200 тыс. Немецкие колонисты в Волыни составляли свыше 5% населения и владели свыше 12% всех частных земель... (Федоров Б.Г... С 509.)
* В результате там укрепилось влияние католической (униатской) церкви (по Брестской унии 1596 г. католицизм вводился с сохранением большей части внешних православных обрядов, что получило название униатской церкви).

менной политической борьбе...»472 Решительные меры П. Столыпина, направленные на защиту русского населения*, дали повод в 1928 г. Ф. Горячкину в Харбине издать книгу под названием «Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин». Между тем именно крайне правые черносотенные партии попытались воспользоваться голосованием по вопросу национальных курий, для того чтобы свалить Столыпина473. И хотя полностью замысел не удался, но именно с этого момента начался закат Столыпина, приведший к его гибели.

Черная сотня

Обострение национального вопроса среди национальных окраин империи вызвало ответную реакцию и среди русского народа. В России националистические, правые, черносотенные партии стали открыто появляться в период созыва I Государственной Думы. По новому закону о выборах в III Думу русские, в широком общественном смысле, получили дополнительные преимущества. В свою очередь, азиатские окраины были лишены представительства, в Польше, на Кавказе, в западных губерниях были введены национальные курии, что сократило число национальных депутатов. Русские, украинцы, белорусы насчитывали 85,2% депутатов III Государственной Думы, поляки — 4,3%, немцы — 2,3% (притом что русские, в широком смысле, составляли 65% населения России).
Витте жестко критиковал премьера: «Столыпин, выдвинув на первый план своеобразный принцип русского национализма, в силу которого, чтобы быть верным сыном своей родины, Великой Российской империи, и верноподданным государя, нужно иметь фамилию, оканчивающуюся на «ов», быть православным и родиться в центре России...»474 «Революция по своим приемам всегда бессовестно лжива и безжалостна. Ярким доказательством тому служит наша революция справа, так называемые черные сотни или «истинно русские люди». На знамени их высокие слова «самодержавие, православие и народность», а приемы и способы их действий архилживы, архибессовестны, архикровожадны... Во главе явно стоит всякая с...ь, как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пу-
* Вместосословно-имущественных избирательных курий были введены национально-имущественные польская и русская избирательные курии. Опыт выборов по национальным куриям был и раньше. Но даже при такой системе поляки получали преимущества, поскольку они были основными землевладельцами в этих губерниях. Для достижения паритета имущественный ценз в западных районахРоссии был снижен. Продвижение этого закона в Думе встретило сопротивление как справа, так и слева: одни упрекали Столыпина в национализме, другие — в излишней «демократизации» из-за снижения имущественного ценза, разрушении русской государственности.
100
ришкевич, а по углам, спрятавшись, — дворцовая камарилья. Держится же эта революционная партия потому, что она мила психологии царя и царицы, которые думают, что они тут обрели спасение»475. Витте чересчур сгущал краски; например, в приводимом им перечне черносотенцев всего одна русская фамилия, и та заканчивается на «ин».
С другой стороны, среди депутатов Думы даже в лучшие годы количество черносотенцев не превышало 15%. В то время как, по подсчетам историков, в 1917г. количество членов всех политических партий по всей России составляло около 1,2% населения страны. Даже У. Лакер отмечает: «То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением»476.

Количество официальных членов черных сотен в России477


1906

91 450

1907

253 407

1908

404 500

Книга У Лакера, о которой идет речь, называется «Черная сотня. Происхождение русского фашизма»*. В ней, по словам Кожинова, «Лакер пытается углядеть фашизм в совсем иных явлениях; к тому же он определяет его уже в самом заглавии книги как «русский». Основы этого фашизма заложил, как утверждает Лакер, Союз русского народа, который, оказывается, исповедовал расизм, как и впоследствии германские фашисты»478. В 2001 г. выходит книга С. Шенфилда «Русский фашизм», который, сославшись на черносотенцев, тем не менее так и не смог идентифицировать фашизм в России до 1917 года. Тогда он нашел потенцию фашизма в России XXI века, фактически определив фашизм как желание русских быть русскими. По этому критерию к организациям фашистского толка он отнес как коммунистическую партию, так и Русскую православную церковь, почти сравняв их с РНЕ479.
Связь между черносотенцами и фашизмом находит В. Сироткин, который пишет о речах Н. Маркова («черносотенный» депутат Государственной Думы): «Все это очень напоминало будущие речи Муссолини и Гитлера... И не случайно в своей мракобесной книжке «Война темных сил»Марков позднее восторгался Муссолини»480. Н. Бердяев в одно время с Марковым писал в «Новом Средневековье»: «Фашизм — единственное творческое явление в политической жизни современной Европы... Значение будут иметь лишь люди типа Муссолини, единственного, быть Может, творческого государственного деятеля Европы»481.
* Издана в 1994 году в Москве при поддержке Фонда Сороса.

Между тем в черносотенных организациях начала XX века — Русское собрание, Союз русских людей, Русская монархическая партия, Союз русского народа, Русский народный союз имени Михаила Архангела — состояли академики К. Грот, Н. Лихачев, Н. Кондаков, B. Комаров (впоследствии президент Академии наук), создатель первого в России оркестра народных инструментов В. Андреев, профессор C. Боткин, великая актриса М. Савина, живописцы К. Маковский и Н. Рерих, книгоиздатель И. Сытин и др. По рисунку В. Васнецова была изготовлена торжественная хоругвь Русской монархической партии. Вдова Достоевского, стремившаяся так или иначе продолжать его деятельность, сочла своим долгом стать действительным членом «черносотенного» Русского собрания. Будущий патриарх Тихон, занимая в 1907— 1913 годах пост архиепископа Ярославского и Ростовского, одновременно возглавлял губернский отдел Союза русского народа. С ним был протоиерей Иоанн Кронштадтский. В. И. Ленин был совершенно точен, когда называл патриарха Тихона и его сподвижников «черносотенным духовенством»482.
Трудно заподозрить столь выдающихся личностей в примитивном национализме. Как ни странно, эти сомнения подтверждает сам Лакер, доходя в своей книге до абсурда. Желая показать национальную «несостоятельность» русских «черносотенцев», Лакер сообщает, что немало видных «черносотенных» деятелей «были нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут, Бутми де Кацман, Крушеван, генералы Каульбарс и Ранд, Левендаль, Энгельгардт, Плеве, Пеликан, Рихтер, Шванебах и другие»483. Очевидно, что для многих черносотенцев ведущей идеей был не национализм, а монархический консерватизм, стоявший на пути радикального либерализма и разрушения государства. Примечательно в этой связи замечание С. Булгакова: «Четырехмесячное сидение в «революционной» Государственной Думе совершенно и окончательно отвратило меня от революции. Из Государственной Думы я вышел таким черным, как никогда не бывал. И это понятно. Нужно было пережить всю безнадежность, нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне, тешившего самые мелкие тщеславные чувства. Я не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Государственной Думы»484.
Сам П. Столыпин указывал, что понятие «русский» он берет в широком смысле слова — к русским он относил всех, кто желает консолидироваться под русской идеей вне зависимости от национальности. Русская идея включала в себя прежде всего желание сохранить единое российское государство, что влекло за собой необходимость введения как официального русского языка, распространения соответствующего образования и т.д., при этом не слишком ущемляя национально-культурные, исторические и даже экономические особенности и интересы народов, населявших Россию. «Русское правительство, — напоминал П. Столыпин, — никогда не стремилось к денационализации проживающих в пределах государства народностей. Весь ход исторического развития империи показывает, что при присоединении к государству земель, населенных инородческими племенами, монархи российские, желая обеспечить каждой народности привычный ей строй жизни, стремились обыкновенно сохранять неприкосновенными установившиеся в данной местности правовые отношения, предоставляя в то же время отдельным лицам из числа присоединенных народностей приобретать преимущества, присвоенные русским сословиям»485. «Столыпин не был поклонником политики насилия, — вспоминал в эмиграции П. Курлов, — но проведение строгой системы подчинения окраин центру государства было для него выражением владевшей им мечты о «Великой России»»486.
П. Столыпин брался за очень тяжелое, почти безнадежное дело. Витте замечал по этому поводу: «Всякий же, знающий историю, знает, как трудно спаивать разнородные населения в одно целое, в особенности при сильном развитии в XX столетии национальных начал и чувств»487. «Когда около 35% населения инородцев, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, то невозможно в XIX и XX веках вести политику, игнорируя этот исторический капитальной важности факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр. Девиз такой империи не может быть «обращу всех в истинно русских». Этот идеал не может создать общего идеала всех подданных русского императора, не может сплотить все население, создать одну политическую душу»488. Лакер так же приходил к выводу: «Чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения... Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей»489.

Русский национализм

Отношение к национализму определялось и самим национальным характером русского народа, который резко отличался от всех других европейских и азиатских народов. Русского национализма, в европейском понимании просто не существовало. Русские не порабощали завоеванные народы, а объединяли их. «Россия больше чем народ, — писал В. Соловьев, — она есть народ, собравший вокруг себя другие народы...» Н. Бердяев: «Дух России — вселенский дух. Национален в России именно ее сверхнационализм... в этом самобытна Россия и не похожа ни на одну страну мира». Другого и быть не могло. Русские жили бок о бок с теми, с кем еще вчера воевали. Но война не может продолжаться вечно, мир требует компромиссов. Это выработало соответствующий менталитет русского народа, развило его ассимиляционные свойства. Западное мировоззрение формировалось в совершенно других условиях. Европейские страны представляли собой в той или иной мере мононации, для которых далекие заморские колониальные народы были заведомо дикими, низшими расами полулюдей, полузверей. У европейцев не было никаких прямых контактов с ними. Цивилизованные люди ехали в колонии обогащаться. Для британца «преуспеть в колониях» означало «награбить побольше»490. Британский полковник Сайкс, посетивший в 1916 г. русские войска на Кавказе, был поражен отношением между русскими и туземцами, которые, по его словам, невозможны для англичан, «они считают себя господствующей, высшей расой и поэтому никогда не поддерживают никаких отношений с туземцами своих колоний. Нарушить эту ужасную традицию — значит подвергнуться полному остракизму со стороны своих. Английского солдата нельзя заставить отдать честь офицеру колониальных войск — это считается оскорблением»491.
Д. Лихачев, выделяя особый менталитет русских, писал: «Неверно думать, что Русское государство стало многонациональным только в XVI веке. Оно было многонациональным уже в X, XI и XII веках... Русские сражались с половцами. Но ни одного слова презрения к ним, как к народу, в русских литературных произведениях и в летописи мы не встретим...» Д. Лихачев приводит пример Вл. Мономаха, который в своем «Поучении» гордо рассказывает о грозных победах над половцами, но не менее гордо он сообщает: «Миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать..., и раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких...»492 «Это, — как отмечает В. Кожинов, — в частности, неизбежно вело к ослаблению и размыванию таких четких национальных граней и форм, которые присущи западноевропейским народам... У русских не было столь твердых, отчеканенных форм национального быта, поведения, сознания, наконец, самого облика, как в странах Запада и Востока...»493
Национальное самосознание русского народа критически отставало от соседних народов и осталось слаборазвитым до сих пор— до XXI века... По словам Дж. Хоскинга: «Русские потерпели неудачу в формировании собственной нации»494.
Идеализм русского национализма в полной мере выразил Тютчев в ответе на жесткий прагматизм Бисмарка, заявлявшего: «Национальные вопросы решаются железом и кровью»:

«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней...

Этот русский идеализм отражал в своих размышлениях Солоневич: «Еще сто лет тому назад на юге и западе США правительство платило за скальп взрослого индейца пять долларов, а за скальп женщины и ребенка — по три и два доллара. Приблизительно в то же время завоеванные кавказцы — Лианозовы, Манташевы, Гукасовы — делали свои миллионы на «русской нефти», из русских — не сделал никто. Завоеванный князь Лорис-Меликов был премьер-министром, а Гончаров во «Фрегате «Паллада» повествует о том, как в борьбе против «спаивания туземцев» русское правительство совершенно запретило продажу всяких спиртных напитков к востоку от Иркутска — и для русских в том числе. Все это никак не похоже на политику «национальных меньшинств» в США и Канаде, в Конго или на Борнео. Все это никак не похоже и на политику Англии в Ирландии или Швеции в Финляндии. Англия, завоевав Ирландию, ограбила ирландцев до нитки, превратив все население страны в полубатраков. Швеция, завоевав Финляндию, захватила там для своей аристократии огромные земельные богатства, и против этой аристократии финское правительство вело свои знаменитые «дубинные войны». Россия отвоевала от Швеции Прибалтику и Финляндию, не ограбила решительно никого, оставила и в Прибалтике, и в Финляндии их старое законодательство, администрацию и даже аристократию — прибалтийские немцы стояли у русского престола, и генерал Маннергейм был генерал-адъютантом его величества»495.
В. Кожинов приводит аналогичные примеры: «После кончины в 1598 году последнего Рюриковича царем был избран боярин «татарского происхождения» Борис Годунов... его главным соперником..., был также русский татарин (точнее, монгол) — потомок Чингисхана Симеон (Саин) Бекбулатович, которого Иван Грозный в 1575 году объявил «великим князем всея Руси»... Через полвека совершился раскол в русской Церкви и во главе борющихся сторон оказались два русских мордвина — патриарх Никон и протопоп Аввакум...»496 А. Буровский обращает внимание на то, что, «победив поляков, чеченцев... империя даже не пыталась отомстить побежденным за упорное сопротивление. Воинская доблесть противника не только не отрицалась, но вызывала уважение, и этого никто и не думал скрывать»497. Характерен в этой связи пример с Шамилем, ему не мстили, наоборот — его положение было приравнено к статусу владетельного князя. «Завоеванные Российской империей народы не переживали национального унижения. Простонародье могло жить по своим древним традициям, никто их нравы не «исправлял». Привилегированный слой завоеванных народов быстро получал права российского дворянства»498. Американец, посетивший Среднюю Азию в тот период, оставил нам подтверждение этой политики: «Довольно странно, но мусульмане отзывались о русском императоре самым лучшим образом. Поведение генерала Черняева произвело на них самое благоприятное впечатление. С тех пор местное население ни разу не выступило против своих завоевателей»499.
В. Шубарт относил такой нетипичный для Запада менталитет русского человека не к слабости, а к его духовным особенностям — чувствам братства и всечеловечности: «Сущность русского братства не в том, что люди в равной мере чем-то владеют или что они равны, а в том, что они уважают равноценность друг друга»...* «Русская душа ощущает себя наиболее счастливой в состоянии самоотдачи и жертвенности. Она стремится ко всеобщей целостности, к живому воплощению идеи о всечеловечности»500. Ф. Достоевский: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите...»501 Эта особенность русских выражена даже грамматически. Ведь далеко не случайно название всех народов образуется существительным и только русского — прилагательным.
A. Буровский: «Россия покоряла бедные народы не из стремления их грабежа, а ради защиты своих пограничных территорий, выхода к морям. Русские воевали с людьми, с которыми были связаны не первое поколение. Все мусульмане были для русских татарами, к ним относились без всякой расовой или национальной враждебности. Неизвестно ни одного восстания нерусских частей против Российской империи. Русские из опыта жизни узнают, каковы другие народы. Привыкая к их облику, поведению, особенностям других, они начинают относиться к ним естественно без напряжения и даже без особого любопытства»502. «Каждый народ, входящий в наш Союз, имел и имеет собственную культурную традицию, и многие из этих народов имеют и свою особую, большую, длительную историю, — писал Н. Конрад — в русле культуры нашей страны слились самые различные культурные потоки. Может быть, отчасти этому мы обязаны острым чувством единства человечества»503.
B. Шубарт: «Внутреннее единство русских, их целостная жизнь часто неправильно понималась в Западной Европе. Это трактовалось не как достоинство, а как отсталость, культурная незрелость, примитивность: мол в русских еще не вполне пробудилось чувство личностного; оно еще не вполне обострилось и дремлет в народной душе, как плод во чреве матери. Это и предрассудок Запада, и в то же время доказательство его высокомерия. Социальные отношения русских показывают не степень зрелости их культуры, а исходят из свойственной им космической ус-
* В. Шубарт пишет: «Тут я предвижу возражение: «Разве в Европе не было чувства братства? Разве братство не принадлежит к идеалам французской революции?». «Да..., но эти слова означают на Западе не то же самое, что на Востоке. — отвечает В. Шубарт — Братство 1789 г. было не выражением органического чувства братства, а формулой уравнивания внешних условий политической и общественной жизни... здесь речь идет не о взаимной жизни человеческих душ..., а о профанированном, искаженном понятии братства... Своим лозунгом братства Европа предает истинное значение мысли о братстве. «Небольшая сентиментальная ложь» — так назвал его Л.О. Форель. Честно сказано!» заключает В. Шубарт. (Шубарт В..., с. 169)

тановки. Это есть этическое выражение чувства всеобщности. Лишь поскольку европеец меряет это чуждое ему чувство своей западной меркой, он ошибочно трактует его как низшую ступень по отношению к западным формам жизни. В эту ошибку впадает и немало русских, не способных преодолеть пессимистическую оценку своего народа»504. Бисмарк указывал, что главная сила России заключается не в территориях и армиях, а в единстве народа, который, собственно, и есть сама Россия.
А. Буровский: «В строительстве своей империи русские вовсе не выступали в роли ангелов и альтруистов. Но никто другой не был ни ангелом, ни альтруистом. Абсолютно все народы, которые включила в себя Российская империя, или имели свои империи, или пытались их создавать. Жестокость Азиатских народов, как правило, во много раз превосходила жестокость русских солдат... Никто не имеет права заявить, что его народ чист, а это русские не чисты. К тому же Российская империя несла цивилизацию тем, кто жил еще вне цивилизации. Миллионам людей на Кавказе, в Средней Азии, в Крыму, на Дунае, в Сибири Российская империя дала возможности, которых они никогда не имели бы в своих традиционных обществах»505.

Вернемся в начало XX века.

Уже с середины XIX века огромные расходы на активную внешнюю политику, которой Россия следовала, по мнению Бисмарка, скорее подчиняясь инстинкту, чем здравому смыслу, перестали приносить дивиденды. Наоборот, войны стали лишь разорять и подавлять развитие собственного народа. В. Ключевский в начале XX века отмечал: «Внешнее территориальное расширение государства идет обратно пропорционально к развитию внутренней свободы народа... На расширяющемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа... В результате внешних завоеваний государство пухло, а народ хирел». Мало того, по мере развития национального самосознания народов, входящих в империю, ее содержание требовало все больших политэкономических затрат. В России они покрывались за счет дальнейшего обнищания и ограничения свобод (порабощения) самого «имперского народа» — русских. Вырученные ресурсы в том или ином виде передавались окраинам*. К концу XIX века эти инвестиции в сохранение империи уже перестали окупаться. И русский народ, являвшийся основой российской государственности, все сильнее отставал в своем развитии от народов, населявших западные территории империи. Русское государство само подрывало свои основы. В 1911 г.
* На Западе такое «самопожертвование» получило отражение в расовой теории, приписывающей русскому народу одновременно рабский и имперский характер.

«с трибуны Думы Шульгин с болью говорил о русском народе, о его безнадежном отставании не только от западных соседей, но и от поляков, евреев, финнов, жителей Российской империи...»506
Царское правительство и аристократия абсолютно сознательно консервировало развитие прежде всего русского народа, как основу сохранения своей власти. Этой цели в частности служил циркуляр от 18 июня 1887 г., гласивший: «...гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детей коих, за исключением разве одаренных необыкновенными способностями, вовсе не следует выводить из среды, к коей они принадлежат, и через то, как доказывает многолетний опыт, приводить их к пренебрежению своих родителей, к недовольству своим бытом, к озлоблению против существующего и неизбежного, по самой природе вещей, неравенства имущественных положений»507.
В эту социальную нишу попадало прежде всего русское население, так как оно находилось в худших экономико-географических и исторических условиях, чем другие народы империи. Крестьяне совершенно четко видели причины своей отсталости. Вторым вопросом после земли и воли они ставили образование: «Одною из главных причин нашего бесправия, — отмечалось на крестьянском сходе в Курской губернии, — служит наша темнота и необразованность, которые зависят от недостатка школ и плохой постановки в них обучения»508. Витте писал Николаю II в 1898 г.: «А просвещение? О том, что оно находится в зачатке, это всем известно, как и то, что мы в этом отношении отстали не только от европейских, но и от многих азиатских и заатлантических стран... Наш народ с православной душой невежествен и темен. А темный народ не может совершенствоваться. Не идя вперед, он по тому самому будет идти назад, сравнительно с народами, двигающимися вперед»509. Только после революции 1905 г., под нажимом Думы началась реформа начальной школы. Реформа встретила отчаянное сопротивление правых. Так, предложенный в 1906 г. закон П. Столыпина о всеобщем начальном обучении К. Победоносцев обозвал «бредом сумасшедшего»510. С. Шарапов заявлял, что народ не хочет «казенной школы», ибо она стала «школой ненависти и политического разврата, школой безверия и борьбы, а объектом последней явилась сама христианская душа народа, его вера, его быт...»511 Закон о начальных училищах и введении обязательного начального образования был принят только в 1912 г., но времени оставалось слишком мало для того, чтобы решить вопрос, в котором русские отставали на многие десятилетия...
Царское правительство совершенно сознательно глушило и индивидуалистические инстинкты русских крестьян, препятствовало развитию органов государственного местного самоуправления и поощряло общинные. Государство стремилось, как указывает Грациози, «изолировать или сегрегировать российское крестьянство как от гражданского общества, так и от политического ядра... ради гарантии политической стабильности»512. Крепостное право в России было отменено почти на 50 лет позже, чем в прибалтийских губерниях, а искусственно сохраняемая община дожила до начала XX века.
Основы самоуправления в царской России были заложены земской реформой 1864 г. Дворянство удерживало господствующие позиции в земствах вплоть до февральской революции 1917*. Контрреформы 1887-1892 гг. еще больше усилили позицию дворянства и бюрократический контроль за земствами. К началу капитализма XX века правовое положение земств сохраняло все черты полуфеодализма середины XIX века. По мнению В. Ленина: «Земская реформа была одной из тех уступок, которые отбила у самодержавного правительства волна общественного возбуждения и революционного натиска... Земство с самого начала было осуждено на то, чтобы быть пятым колесом в телеге русского государственного управления, колесом, допускаемым бюрократией лишь постольку, поскольку ее всевластие не нарушалось...»513
С. Витте характеризовал земства еще более резко: «Участие крестьян в земстве ограничено. Мировые судьи были для крестьянского населения заменены земскими начальниками... В сущности, явился режим, напоминающий режим, существовавший до освобождения крестьян от крепостничества, но только тогда хорошие помещики были заинтересованы в благосостоянии своих крестьян, а наемные земские начальники, большей частью прогоревшие дворяне и чиновники без высшего образования, были больше всего заинтересованы в своем содержании»514. Витте продолжал: «Крестьянство находилось вне сферы гражданских и других законов. Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительными функциями, — все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что это, с юридической точки зрения, не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но стал крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительным оком земского начальника»515.
Либеральные реформы местного самоуправления начались только в 1906 г., с приходом Столыпина. Против них решительно выступили правые516. С. Шарапов признавал, что проект преобразования ему «внушает наиболее опасений»517. С. Шереметев: «Правительственный цинизм дошел до апогея»518. Не меньшее сопротивление встретила судебная реформа. Правительство «намечает упразднение единственной
* Об этом свидетельствуют результаты выборов гласных в губернские и уездные земские собрания по 29 губерниям на 1865—67. В губернские было избрано помещиков-дворян — 74,2%, купцов — 10,9%, крестьян (в основном кулаков, сельских старост) — 10,6%, прочих — 4,3%; в уездные — помещиков-дворян— 41,7%, духовенства — 6,5%, купцов—10,4%, крестьян — 38,4%, прочих — 3%. (Земства, БСЭ, 1970-1977.)


административной власти в сельских местностях в лице земских начальников, с заменою их шестью тысячами мировых судей, которых придется набирать, за оскудением землевладельческого класса, из молодых интеллигентов...» «При ужасающем развитии преступности» Министерство юстиции «озабочено, по-видимому, главнейше ослаблением репрессии и облегчением участи преступников до и после суда» (законопроекты о досрочном освобождении и условном осуждении)519.
В то же время западные окраины российской империи интенсивно развивались под воздействием близости европейской цивилизации, легкости сообщения с нею и благодаря целенаправленной деятельности царского правительства, пытавшегося путем повышения образования, предоставления всевозможных национальных, государственных, экономических и прочих льгот и свобод отвлечь окраинные народы от сепаратизма и национализма. К первой русской революции 1905 г. процесс зашел слишком далеко...
Анализируя состояние Российской империи, Д. Кончаловский приходил к выводу, что «накануне Первой мировой войны, можно считать, что у царского режима были серьезные шансы справиться с социальными проблемами, с проблемами революционной интеллигенции, с проблемой экономического развития, но не было ни малейшего шанса решить национальный вопрос. Он перекрывает все пути эволюции режима, поскольку либеральная, демократическая прогрессивная альтернатива, представляющая собой возможное решение всех прочих проблем, не дает решения национального вопроса и в результате ведет к распаду империи»520.
К началу XX века у монархии оставалась только одна сила, способная обеспечить единство русского государства, но и ее репутация была поколеблена во время русско-японской войны 1904-1905 гг. По словам С. Витте: «Психика всех обывателей России начала перевертываться, все начали сбиваться с панталыку, и в конце концов, можно сказать, — Россия сошла с ума. Действительно, чем, в сущности, держалась Российская империя. Не только преимущественно, но исключительно своей армией. Кто создал Российскую империю, обратив московское полуазиатское царство в самую влиятельную, наиболее доминирующую, великую европейскую державу? Только сила штыка армии. Не перед нашей же культурой, не перед нашей бюрократической церковью, не перед нашим богатством и благосостоянием преклонялся свет. Он преклонялся перед нашей силой, а когда в значительной степени преувеличенно увидели, что мы совсем не так сильны, как думали, что Россия «колосс на глиняных ногах», то сразу картина изменилась, внутренние и внешние враги подняли головы, а безразличные начали на нас не обращать внимания»521.
Успокоение, наступившее после подавления Первой русской революции, было обманчивым. Не зря, по словам А. Игнатьева, старая русская армия после революции 1905 года была обращена в «городового»: «Только наивные российские политики могли не постигнуть, что с начала XX века царский режим держался на миллионе двухстах тысячах солдат, числившихся в армии по штатам мирного времени. Пошатнулась армия. — и развалилась, как карточный домик, по выражению тех же наивных политиков, Российская империя»522. Даже в мирное время в «неспокойных» районах (Средняя Азия, Финляндия, Польша, Кавказ) приходилось содержать роты в «усиленном составе»523.
Внутреннего врага, на которого указывал Витте, вполне определенно идентифицировал будущий начальник штаба Верховного главнокомандующего и основоположник белого движения генерал Алексеев, который после Манифеста 17 октября 1905 г. писал, что русский либерализм «...тем и отличается от либерализма разумного европейца, что последний признает идею национализма, любит свое отечество, радеет о его славе и благе. Наш — отрицает Россию, печется о ее падении и унижении. Все стремления "либерализма русского человека" дискредитировать армию, офицеров направлены именно к этому; не будет надежной военной силы — и как быстро пойдет разрушение государства!»524
Причина этого явления крылась в том, что либеральная модель подразумевает примат экономических и индивидуалистических принципов организации общества. Как следствие, при переходе от патриархальной монархии к буржуазной республике имперская власть немедленно вступает в непримиримую конкуренцию с национальными и региональными элитами за власть и ресурсы. Национализм в данном случае, в зависимости от ситуации, либо действительно выступает, либо эксплуатируется элитами как инстинкт коллективной борьбы за выживание.
С. Кара-Мурза точно указывает на эту «сторону конституционализма кадетов, которая выяснилась сразу после обнародования их программы, — его несовместимость со сложившимся в России типом сосуществования народов. Беря за идеал государственного и общественного устройства Запад, либералы заведомо принимали перспективу разрушения России как многонациональной евразийской державы. Таким образом, их программа обрекала Россию на катастрофу... Это предвидел П.Столыпин, который в 1908 г. предупреждал либералов: «Но не забывайте, господа, что русский народ всегда сознавал, что он осел и окреп на грани двух частей света... Наш орел, наследие Византии, — орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но, отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращенную на восток, Вы не превратите его в одноглавого орла, вы заставите его только истечь кровью»525. С. Кара-Мурза замечает: «Сейчас кажется поразительным, как они (кадеты.—ВТ.) могли не видеть несовместимости главных целей движения (либерально-буржуазный порядок — и "единая и неделимая Россия"). Но они действительно ее не видели»526.
Именно на национальных особенностях России строились планы немецкой политики с началом Первой мировой войны. Людендорф вспоминал: «Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру...» Литва и Курляндия должны управляться германским принцем и быть колонизованы германскими фермерами. Сама же Польша «должна признать германское главенство»527.
«Видный идеолог Шиман предлагал превратить российские национальные окраины в марионеточные государства, управляемые Германией «на римский манер». Его предложения поддерживал целый ряд таких столпов пангерманизма, как Рорбах, Хадлер, Клас, Лезиус. Вторая группа идеологов — Майнеке, Дельбрюк, Шефер — выступала за прямую колонизацию»528. М. Эрцебергер еще в сентябре 1914 г. ставил цель: «Освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством». При этом ставилась цель «отрезать Россию от Балтийского и Черного морей»529. 19 апреля 1917 г. штаб генерала Людендорфа выпустил брошюру «Будущее Германии», в которой помещалась красочная карта России с обозначениями мест проживания «нерусского населения», объяснялись возможности колонизации России. Уголь, железная руда и нефть России сделают Германию самодостаточной экономической величиной530. Будущую границу с Россией предполагалось провести по линии «озеро Пейпус (Чудское) — Двина — Ровно — река Збруч».
Главными целями германского «освоения» должны были стать Литва и Курляндия. Отмечалось, что в Курляндии 10% немецкого населения, уже имевшегося там, «будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело»531. В оккупированных немцами Польше, Литве и Курляндии была запрещена политическая деятельность. Учителями могли быть только немцы, язык обучения только немецкий. Основой судебной системы стал военный трибунал. Для колонизации уже в декабре 1914 г. предполагалось переселить в Польшу и Литву около 2 млн. российских немцев, и как утверждал Серинг, «через 2-3 поколения Курляндия станет полностью германской». Польшу предполагалось сделать буферной зоной между Европой и Россией. При этом Гофман считал ошибкой стимулировать дружбу литовцев и поляков: «Литовцы должны быть нашими союзниками в борьбе против поляков». Серинг предлагал сделать «немцами» наиболее производительных литовских крестьян, а поляков из Литвы «депортировать»... Гинденбург поддержал идею: «Для управления этими элементами необходима политика по принципу «разделяй и властвуй»532.
В августе 1914 г. Циммерман указывал, что следует поднять против России Кавказ. Были созданы грузинские антироссийский фонд и легион во главе с германским капитаном. Немецкое правительство, несмотря на протест Турции, обещало грузинским националистам признать независимость Грузии от России. Еще в конце XIX в. был создан германо-армянский комитет, а видный экономист Г. Гроте писал: «Овладение Арменией даст нам большое преимущество для овладения Месопотамией... для господства даже над всем Ближним Востоком»533. «Перед войной на Кавказ хлынули турецкие агенты и немецкие геологи, археологи, востоковеды, туристы... Была создана «Лига инородческих народов России», по сообщению русской разведки от 16.09.13, немецкий консул в Эрзеруме Андерс потратил на шпионаж и подобную деятельность 10 млн. марок534. Турция в свою очередь поднимала против России Армению и Азербайджан.
Однако сепаратистские настроения на Кавказе в то время разжигались с трудом. Гофман указывал на то, как неожиданно упорно сражались за Россию кавказцы535. Затея с «Грузинским легионом» закончилась неудачно. Набрать в него удалось всего 400-500 чел., в основном из грузин-мусульман Лазистана, при вторжении «Легион» встретил к себе такую ненависть и презрение соплеменников, что его побыстрее отправили в Европейскую Турцию536.
6 августа канцлер Бетман-Гольвег обещал финнам создание «автономного буферного государства». Руководитель германского МИДа Ягов 11 августа 1914 г. выдвигал дополнительные меры: «Очень важна реализация революции не только в Польше, но и на Украине: 1. Как средство ведения военных действий против России. 2. В случае благоприятного для нас завершения войны создание нескольких буферных государств между Россией, с одной стороны, Германией и Австро-Венгрией, с другой, желательно как средство ослабления давления русского колосса на Западную Европу и для отбрасывания России на восток настолько, насколько это возможно»337.
Таким образом, с первых дней войны Германия проводила активную целенаправленную сепаратистскую работу, которая становилась инструментом войны, а ее результаты одновременно — целью войны. Идеологическую базу раздела России в 1915-1916 гг. подвел Т. Шиман, «полагавший, что русское государство не является продуктом естественного развития, а конгломератом народов, удерживаемых вместе искусственно монархией, которая дегенерировала в деспотию»538. Под деспотией Шиман понимал прежде всего политику русификации национальных окраин, проводимую царским правительством.
Между тем в начале Первой мировой войны национальное единство России оставалось достаточно прочным. Правда, как вспоминал Деникин: «Еще до 1917 года были созданы национальные части по различным соображениям. В том числе несколько латышских стрелковых батальонов, пользовавшихся до революции хорошей боевой репутацией. Кавказская туземная дивизия, которою командовал великий князь Михаил Александрович и которая более известна под названием «Дикой», состояла из добровольцев от северокавказских горцев. Едва ли не стремление к изъятию с территории Кавказа наиболее беспокойных элементов было исключительной причиной этого формирования...»339 Тем не менее, отмечал Деникин, «национального вопроса в старой русской армии почти не существовало... В частности, малорусский вопрос не существовал вовсе. Малорусская речь вне официального обучения (песни, музыка) приобрела полное признание и нив ком не вызывала впечатления обособленности, воспринимаясь как свое русское, родное... Армейская среда не являлась вовсе проводником ни принудительной русификации, ни национального шовинизма»540.
Волнения возникли только в глубоком тылу, в Туркестане. Попытка мобилизации на тыловые работы представителей местных народностей привела к мятежу: «Дескать, нарушены условия, на которых заключался договор о вхождении в Россию!» Но даже отмена распоряжения о призыве (в итоге на тыловые работы стали нанимать китайцев) результатов не дала. Восстание приняло антирусский характер. Казахи поголовно вырезали русских крестьян-переселенцев. Генерал-губернатор Куропаткин быстро подавил восстание. Кроме этого, он выдал оружие крестьянам, и войскам скоро пришлось защищать уже не крестьян, а казахов и киргизов от разъяренных поселенцев. Повстанцы принесли повинную, а их вожди бежали в Китай541. Г. Сафаров подтверждал: «Усмирение было чудовищным по своей жестокости... Десятки аулов в Джизакском уезде, в Семиречье и в Сырдарьинской области были стерты с лица земли. Земля, имущество скот и постройки были конфискованы и отданы в награду кулакам, принявшим живейшее участи в усмирении»342.
Более или менее сильные национальные течения к началу войны существовали во всех национальных районах, но они носили весьма ограниченный характер и не выходили за рамки, которые, казалось, даже потенциально могли угрожать существованию единого российского государства. Все рухнуло в одночасье.
Февральская революция, казалось, прорвала плотину. Временное правительство попыталось удержаться на плаву, выпустив 28 марта декларацию об утверждении прочного мира «на основе самоопределения народа». Но еще до декларации «начались бесконечные национальные военные съезды вопреки разрешению правительства и главного командования. Заговорили вдруг все национальности: литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане, — требуя провозглашенного «самоопределения» от культурно-национальной автономии до полной независимости включительно, а главное — немедленного формирования отдельных войск. В конце концов, более серьезных результатов, несомненно отрицательных для целости армии, достигли формирования украинское и польское, отчасти закавказские»543. Командование и правительство оказались не готовы к такому ходу событий, и, например, генерал А. Брусилов разрешил создание «Украинского полка имени гетмана Мазепы». В конце лета 1917 г. разгорелась борьба за Черноморский флот, на кораблях поднимали украинские флаги, с них списывали матросов-неукраинцев544. Генерал Алексеев решительно противился всем попыткам разделения по национальностям, но поощрял польские и чехословацкие формирования... Генерал Рузский самовольно приступил к организации эстонских формирований и т.д...
«Стали все явственнее проявляться и националистические настроения части офицеров, главным образом украинцев, — отмечает С. Волков, — что было явлением для русской армии ранее совершенно неслыханным...»545 «Петлюра уверял, что в его распоряжении имеется 50 тысяч украинских воинов, — вспоминал А. Деникин. — А командовавший войсками Киевского военного округа полковник Оберучев свидетельствует: «В то время, когда делались героические усилия для того, чтобы сломить врага (июньское наступление), я не мог послать ни одного солдата на пополнение действующей армии. Чуть только я посылал в какой-либо запасной полк приказ о высылке маршевых рот на фронт, как в жившем до того времени мирной жизнью и не думавшем об украинизации полку созывался митинг, поднималось украинское желто-голубое знамя и раздавался клич: Пийдем пид украиньским прапором! И затем ни с места. Проходят недели, месяцы, а роты не двигаются ни под красным, ни под желто-голубым знаменем»546. Между тем, «в развитие распоряжений правительства Ставка назначила на всех фронтах определенные дивизии для украинизации, а на Юго-Западном фронте, кроме того, 34-й корпус, во главе которого стоял генерал Скоропадский»547.
Начался территориальный распад. «В течение нескольких месяцев поляки, финны, прибалты, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы образовали национальные парламенты и правительства, стремящиеся к независимости»548. Польша к тому моменту была оккупирована Германией, и Временное правительство туманно пообещало признать ее. Финляндии отказали, в июне было даже разогнано заседание сейма. В Киеве 4 марта 1917 г. была образована Центральная рада, которая потребовала территориально-национальной автономии Украины. 8 июня Рада провозгласила автономию, образовала секретариат (совет министров) и начала организацию национальной армии. В июле меньшевистские члены Временного правительства были вынуждены подписать соглашение о предоставлении Украине автономии и одновременно разрешили организацию национальных войск. 25 сентября была выпущена последняя декларация Временного правительства, согласно которой Россия предоставляла полное самоопределение Польше, Литве и Латвии»549.
Сепаратизм поразил не только национальные окраины. 9 августа в Томске было принято постановление «Об автономном устройстве Сибири» в рамках федерации с самоопределением областей и национальностей. 8 октября I Сибирский областной съезд постановил, что Сибирь должна обладать всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти. Ожесточенными противниками областничества выступили большевики. После Октября Сибирская Дума не признала советскую власть, и большинство ее депутатов было арестовано. I и II Всероссийские мусульманские съезды (май/июль) заявили, что не помышляют о выходе из России, но обнаружили две тенденции: на национально-культурную автономию при унитарном государстве и на территориально-федеративное устройство (с созданием автономных республик). Председатель Юридического совещания Временного правительства Ф. Кокошкин разрабатывал даже проект двух Дум — Государственной и Союзной550. В сентябре начал отделяться Северный Кавказ, в Екатеринодаре возникло «Объединенное правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей». 5 октября Краевая казачья рада приняла постановление о выделении края в самостоятельную Кубанскую республику, являющуюся «равноправным, самоуправляющимся членом федерации народов России». При этом право выбора в новый орган управления предоставлялось исключительно казачьему, горскому и незначительному численно «коренному» иногороднему населению, то есть почти половина области лишена была избирательных прав551.
«Окончательно самоопределялись окраины. Туркестан пребывал в состоянии постоянной дикой анархии. В Гельсингфорсе открывался явочным порядком финляндский сейм, и местные революционные силы и русский гарнизон предупреждали Временное правительство, что не позволят никому воспрепятствовать этому событию. Украинская центральная рада приступила к организации суверенного учредительного собрания, требовала отдельного представительства на международной конференции, отменяла распоряжения главнокомандующего Юго-Западным фронтом, формировала «вольное казачество» (не то опричнину, не то просто разбойные банды), угрожавшее окончательно затопить Юго-Западный край...»552 А. Буровский приходит к выводу, что к 1918 г. Российского государства практически не существовало, уже «в марте-апреле 1917 г., Временное правительство не контролировало большей части территории страны»553.
Октябрьская революция, прошла под лозунгом «Мир народам». Вполне закономерно, что в первый же день своей революции большевики провозгласили «Декрет о мире», гласивший, что продолжение войны «из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, правительство считает величайшим преступлением против человечества и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на... равно справедливых для всех без изъятия народностей условиях». 15 ноября 1917 г. была принята «Декларации прав народов России», признававшая их право «на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». По сути декларация лишь констатировала свершившийся факт. Уже объявили о своем суверенитете Финляндия и Украина, об автономии — Эстония, Литва, Крым, Бессарабия, казачьи области, Грузия, Азербайджан, Армения, Сибирь. «Провозглашали свою «независимость» и отдельные регионы, губернии и даже уезды!»554
Лозунги русской революции подтолкнули выступление американского президента. Озвученный 8 января 1918 г. один из четырех фундаментальных принципов Вильсона провозглашал право наций на самоопределение при соблюдении принципа территориальной целостности. Большевистская «Декларация прав народов России» шла дальше принципов, провозглашенных Вильсоном. Причины столь радикального демократизма большевиков определяла стихия национализма, поднятая февральской революцией. Большевики, как до них и Временное правительство, ничего не могли противопоставить этой стихии и ради выживания были вынуждены плыть по течению.
Россию от окончательного развала спас большевистский лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Его, конечно, было недостаточно для преодоления межнациональных границ, но на пространстве бывшей Российской империи, где общие исторические корни были еще сильны, он становился мощной объединительной идеей. Именно эту консолидирующую силу, в меру своего понимания, отмечал генерал Гофман в своем дневнике: «Завтра мы начинаем боевые действия против большевиков. Другого пути нет — в противном случае эти скоты загонят бичами всех вместе: украинцев, финнов, прибалтов — в новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник»555.
На Украине в основном только буржуазия и либеральная интеллигенция выступали за самостийность, в то время как большинство народа стояло за сохранение единой страны. «Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов в середине апреля в резких и возмущенных выражениях охарактеризовал явление украинизации как простое дезертирство и шкурничество и большинством голосов (264 против 4) потребован отмены образования украинских полков. Интересно, что таким же противником разделения армии по национальностям явилась польская «левица», отколовшаяся от военного съезда поляков в июне из-за постановления о формировании польских войск»5'6. Большевики в итоге стали единственной консолидирующей государство политической силой, опираясь при этом на самую широкую поддержку народных масс.
Их «Декларация прав народов России» резко снижала напряженность внутри Российской империи, а также вероятность и масштабы гражданской войны на национальной почве. Лозунг большевиков выгодно отличался от позиции Белого движения — «За единую и неделимую Россию», которая неизбежно вела к разжиганию гражданской войны по национальному признаку. Кроме этого, белое движение не имело никакой национальной консолидирующей идеи. Следовательно, сохранение единства можно было бы достигнуть только «железом и кровью».
Даже Германия не могла не учитывать реалий новых принципов сосуществования народов. Германский историк Ф. Фишер отмечал: «С русской революцией и американским вступлением в войну идея национального самоопределения приходит в мир с востока и запада; теперь Германия должна была изыскать новые формы доминирования, отличающиеся от аннексий и экономической эксплуатации безотносительно к национальным устремлениям. Именно в этом историко-мировом плане мы должны видеть переход политики от неприкрытой аннексии в Бельгии, Литве и Курляндии к более эластичным методам «ассоциации», посредством которой Германия стремилась превратить новый принцип самоопределения в инструмент косвенного достижения целей своего доминирования»557. Начальник штаба Восточного фронта генерал-майор Гофман в мае 1917 г. писал: «Необходима формула, согласно которой Германия отвергает аннексии, в то время как Россия подчиняется принципу свободы малых наций, освобождая земли, оккупированные ныне нами, от своего политического влияния, передавая Германии задачу регулирования, их политическую будущность»558.
Следующим шагом на пути дезинтеграции России стал Брестский мир.
Стратегия «эластичного» доминирования стала складываться при подготовке Германии к переговорам в Бресте. Цель ее заключалась в самоопределении наций под германским протекторатом. Свое понимание новой политики доминирования Вильгельм II изложил в марте 1918 г.: «Обязанностью Германии является играть роль полисмена на Украине, в Ливонии, Эстонии, Литве и Финляндии»559. Первым шагомна этом пути должны были стать декларации, отражавшие «подлинное выражение народного мнения» о национальном самоутверждении. Такие декларации поступили от недавно созданных национальных советов Курляндии, Литвы, Польши, Эстонии и Ливонии, оккупированных Германией. Вторым шагомстало требование Германией легализации телеграмм о помощи... со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля». Людендорф зачитал заготовленную «телеграмму из Риги». Необходимы такие же «просьбы» со стороны Украины и Финляндии560. Третьим шагом должна была стать легализация политики Германии в глазах мирового общественного мнения, для этого поход против большевистской России необходимо было подать, как антикоммунистическую «полицейскую операцию», организованную в интересах человечества561. Как реализация этих пунктов выглядела на практике?
Наглядный пример «подлинного выражения народного мнения» о национальном самоутверждении давала Прибалтика.
Эстония была полностью оккупирована немцами в феврале-марте 1918 г., после чего главой эстонского народа был выбран националист К. Пятс. «Эстонская армия, русские белогвардейцы и части немецкого ландвера разбили Красную Армию к февралю 1919 г. Эстонцы загнали белогвардейцев в лагеря, к весне они выморили голодом и холодом не меньше 10 тыс. из них562. В Латвии уже весной 1917 г. возникло такое же двоевластие, как и в России. 21 августа 1917 г. генерал Л. Корнилов сдает Ригу немецким войскам. К февралю 1918 г. вся территория Латвии оказывается под немецкой оккупацией. 18 ноября 1918 г. немцы передали власть избранному правительству во главе с К. Ульманисом. Территория Литвы была оккупирована немцами к концу 1915 г. Летом 1918 г. на престол литовцы позвали немецкого принца фон Ураха. Людендорф подчеркивал: «Мы охотно пошли навстречу в вопросе об осуществлении права на самоопределение народов... Мы только требовали, чтобы опрос населения был произведен при условии расположения наших войск в этих областях»563. Независимость прибалтийских стран, провозглашенная под прикрытием десятков тысяч немецких штыков, была объявлена свободным демократическим выбором народов, не желавших оставаться в Российской империи*.
К декабрю 1918г., вслед за отступающими немецкими войсками, территории Латвии и Литвы были заняты частями Красной Армии. Правительство Ульманиса обратилось за помощью к немцам. В ответ на базе немецких частей был сформирован 80-тысячный Балтийский ландвер, подавлявший ожесточенное сопротивление советских латышских частей, которому помогала дивизия Дер Гольца, белогвардейцы, поляки, эстонцы. В январе 1919 г. по просьбе своего правительства Литва так же получает военную помощь от Германии с согласия Антанты. «Немцы начали массовый террор. Каждый день на центральной улице Митау германская расстрельная команда уничтожала десятки захваченных красных... Немецкие власти потребовали регистрации всех, кто так или иначе сотрудничал с советскими учреждениями. И тех и других ждала та же участь. Две российские балтийские провинции оказались залитыми кровью; немцы вели себя самым жестоким образом. Здесь как бы перекидывался мост от цивилизованного германского офицерства к зондеркомандам Второй мировой войны»564.
Суть телеграмм о помощи от национальных районов к Германии демонстрировал пример Закавказья,
Лидер грузинских социал-демократов Н. Жордания, который в ноябре 1917 г. говорил, что и теперь «в пределах России грузинский народ должен искать устроения своей судьбы», в феврале 1918 г. заявлял: «Когда есть выбор — Россия или Турция, мы выбираем Россию. Но когда есть выбор — Турция или самостоятельность Закавказья, мы выбираем самостоятельность». Предложение встретило резкий протест в среде русских
* История с обретением «демократии и независимости» на этом не прекратится. Немецкие протеже Пятс и Ульманис вернутся в 1934 г. Они совершат в своих странах перевороты и установят правые диктатуры.

социалистов и армянских дашнакцутюнов. Решено было передать вопрос на рассмотрение особой комиссии, которая «обсудила вопрос в ряде заседаний с участием сведущих лиц — представителей армии, банков, финансового и других ведомств — и пришла к единодушному убеждению о невозможности самостоятельного существования Закавказья без поддержки какой-либо стратегически и экономически сильной державы»565. В итоге в мае 1918 г. грузинские националисты заявили, что «при определенных обстоятельствах Грузия обратится к германскому правительству с просьбой инкорпорировать ее в германский рейх в качестве либо федерального государства, управляемого германским принцем, либо на условиях, подобных управлению британских доминионов, при контроле со стороны германского вице-короля»566.
Истинные цели «полицейской операции» против большевиков формулировал Г. фон Ведель в начале 1918 г.: «В отношении России существуют две возможности. Либо имперская Россия откатится назад, либо она распадется. В первом случае она будет нашим врагом, ибо постарается восстановить свою власть над незамерзающими портами Курляндии и оказать влияние на Балканах. Империалистическая Россия может стать другом Германии, если мы не похитим у нее побережье, но она никогда не станет другом Миттельойропы. Поэтому мы должны поставить все на вторую карту, на дезинтеграцию России, что помогло бы нам отбросить ее с берегов Балтики. Если Украина, балтийские провинции, Финляндия и другие действительно отпадут от России навсегда (что не кажется мне очень реальным, особенно в отношении Украины), тогда от России останется собственно Великая Сибирь. Если Россия возродится, нашим потомкам, вероятно, придется сражаться во второй Пунической войне против второй англо-русской коалиции; таким образом, чем дальше на восток мы сейчас ее отбросим — тем лучше для нас»567.
Кайзер был солидарен: если сохранить России ее силу и оставить ее в покое, англосаксы непременно организуют ее в противника, постоянно направленного против Германии. Следует максимально ослабить Россию568. Министр иностранных дел Германии Кюльман 20 декабря 1917 г. в этой связи заявлял, что главной целью является дезинтеграция «старой России». «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири, как только это сделает русское правительство». Множество слабых отделившихся государств, пояснял Кюльман, будет нуждаться в германском покровительстве»569. Кайзер предлагал поделить Россию на четыре независимых государства: Украина, Юго-Восточная лига (территория между Украиной и Каспийским морем), Центральная Россия и Сибирь570.
Согласно Брест-Литовскому мирному договору Финляндия и Украина получали независимость, кроме этого Россия должна была вывести свои войска с территории Эстляндии и Лифляндии. Отношение Германии к Брестскому миру высказал глава германской делегации в Брест-Литовске Гофман, которого многие считали самым талантливым германским генералом: «Русский колосс уже в течение 100 лет оказывал слишком тяжелое давление на Германию, и мы с чувством известного облегчения наблюдали за тем, как под влиянием революции и хозяйственной разрухи былая мощь России постепенно разрушается»571.
Методы и цели «подлинного выражения народного мнения» российских окраин в июне 1918 г. обосновал глава отдела торговли германского МИДа на Украине: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции», сохранять контроль и над большевиками и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения возрождения России». Непосредственные цели: «Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преуспеть в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов»572.
Политика «союзников» относительно будущего России парадоксальным образом совпадала с политикой ее противников. Единство мысли англичан, французов и немцев было почти абсолютным. Клемансо, который в ноябре 1917 г. стал премьером «правительства спасения» и военным министром Франции, провозглашал: «Брест-Литовский мир сразу нас освободил от фальшивой поддержки притеснителей из России, и теперь мы можем восстановить наши высшие моральные силы в союзе с порабощенными народами Адриатики в Белграде, от Праги до Бухареста, от Варшавы до северных стран... С военным крушением России Польша оказалась сразу освобожденной и восстановленной; национальности по всей Европе подняли голову, и наша война за национальную оборону превратилась в силу вещей в освободительную войну»573.
У. Черчилль: «На западе к ней (Польше) примыкала Германия, трепещущая, ошеломленная... на востоке — тоже распростертая ниц и смятенная Россия, эта страшная глыба — Россия, не только раненая, но отравленная, зараженная, зачумленная; Россия вооруженных орд, сражавшихся не только с помощью штыков и пушек, но также и с помощью мириад тифозных бактерий, убивавших человеческие тела, и с помощью политических доктрин, разрушавших как здоровье, так и самую душу народа-Намерения тех, кто составляли Версальский договор, заключались в том, чтобы создать из Польши здоровый, жизнеспособный, мощный организм, который мог бы стать необходимой преградой между русским большевизмом — на все время его существования — и всей остальной Европой. Поражение и завоевание Польши, присоединение ее к России уничтожили бы все преграды между Россией и Германией и привели бы их к непосредственному и немедленному соприкосновению»574.
Одновременно У. Черчилль не скрывал своего торжества от поражения России в Первой мировой войне: «Только чудо могло совершить возрождение Польши. Прежде же чем это случилось, необходимо было, чтобы все три могущественные империи, участвовавшие в разделе Польши, были одновременно и окончательно разбиты. Но произошло совершенно удивительное совпадение... все ее цепи —русские, германские и австрийские — были порваны одним ударом. Пробил час возмездия, и самое большое преступление, известное истории Европы, закрепленное в памяти шести поколений, отошло в область предания»575.
Ллойд Джордж вспоминал, что решение Англии о разделе своего союзника России возникло еще во время войны — осенью 1916 г., когда английское министерство иностранных дел представило правительству меморандум относительно основ разрешения территориальных вопросов в Европе после окончания войны. В меморандуме предусматривалось, что Польша должна стать буфером между Россией и Германией. Создание такой Польши, а также нескольких государств на территории Австро-Венгрии «оказалось бы эффективным барьером против русского преобладания в Европе»576. Для достижения таких целей «союзников», Россия к концу войны должна была подойти либо значительно ослабленной и не способной к серьезному сопротивлению решениям «союзников», либо из разряда союзников перейти в стан врага... И здесь произошло «совершенно удивительное совпадение»...
Ликование в стане «союзников» России от ее поражения в войне было всеобщим. Английский генерал Э. Айронсайд, командующий силами интервентов на Севере России, заявлял: «Подписав Брест-Литовский мир, большевики отказались от прав на все подчиненные народы. По моему мнению, сейчас союзники могли приступить к освобождению Финляндии, Польши, Эстонии, Литвы, Латвии и, возможно, даже Украины»577. Посол Англии в Париже лорд Берти в своем дневнике замечал: «Нет больше России. Она распалась, и исчез идол в лице Императора и религии, который связывал разные нации православной верой. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на востоке, то есть в Финляндии, Польше, Украине и т.д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку»578.
Ллойд Джордж утверждал, что «традиции и жизненные интересы Англии требуют разрушения Российской империи, чтобы обезопасить английское господство в Индии и реализовать английские интересы в Закавказье и передней Азии»579. Позже Ллойд Джордж заявит, что целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более вопросом спорным, что они «борются за Единую Россию...» «Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании... Один из наших великих людей, лорд Биконсфильд (Дизраэли), видел в огромной, могучей и великой России, катящейся подобно глетчеру по направлению к Персии, Афганистану и Индии, самую грозную опасность для Великобританской империи...»580
В. Воейков, последний дворцовый комендант его величества, вспоминал, что по прибытии в эмиграцию его внимание привлекли откровенные статьи двух газет. «Первая писала: "Хорошо, что прогрессивные партии наконец поняли опасность, представляемую мощною Россиею под каким бы то ни было правительством. Какая странная идея восстановления великой России..." Вторая статья гласила: "Беглого взгляда на географическую карту достаточно, чтобы понять, что падение царизма и вытекающее из него расчленение этого государства есть только первый шаг к мировому равновесию, так как чудовищное географическое тело, каковым была империя царя, делало московитов опасными"»581.
Пожалуй, единственный, кто последовательно выступал за сохранение единства России, был только американский президент В. Вильсон. Его памятка от 17 июля 1918 г. отстаивала идею самоопределения и территориальной целостности России582. Но даже в своей стране он был одинок, и его политика потерпела полное поражение. «Хауз постарался облегчить совесть президента: России так или иначе придется быть разделенной... остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны»583.

Украина

Очевидно, русскому трудно понять радикальные настроения украинских националистов. В России подавляющее большинство населения всегда считало украинцев даже не столь дружественным славянским народом, сколь ближайшей родственной нацией, или единым народом, разделенным историей и татаро-монгольским нашествием. Конечно, 200 лет ига — это не 45 лет разделения Германий после Второй мировой войны... Кеннан и его последователи в этой связи утверждают, что Московская Русь не имела никакого понятия о своей преемственности от Киевской Руси, «этот народ никогда не вспоминал про Киев»584. Действительно, связи между бывшей киевской Русью и московской были сильно ослаблены временем, историей и географией, но они никогда не исчезали совсем...
Принципы взаимоотношений России и Украины лучше всего демонстрирует история их воссоединения в 1654 г.:
Воссоединению предшествовало восстание под предводительством Б. Хмельницкого против Польши. Оно опиралось на холопское движение, которое началось еще раньше, чем запорожцы пришли на Украину585. Это движение носило характер стихийного бунта, который М. Покровский назвал «украинской пугачевщиной»*. Хмельницкий лишь использовал
* Причины бунта были те же, что и в других странах Европы, осуществлявших в XV-XVII веках переход от феодализма к торговому капитализму. Отношения Польши и запорожцев вносили лишь свои оттенки в общую объективную закономерность:

крестьянский бунт в своих целях586. Опора на «чернь» привела его к власти, но не гарантировала ее, тем более во время войны с Польшей*. Для борьбы «за казацкие вольности» запорожцы взяли в союзники крымскую орду. «За участие татар... приходилось платить несколькими десятками тысяч украинской молодежи, которая пошла на невольничьи рынки Средиземного моря и Малой Азии»587. Хмельницкий тогда говорил: «Тугай бей, брат мой... Вечная наша казацкая дружба, которой всему свету не разорвать!»388 Ходячей поговоркой стала присказка: «За кого хан, тот и пан».
Одновременно Хмельницкий пытался сохранить отношения с Польшей, главным требованием которой было «отступиться от черни, чтобы холопы пахали, а казаки воевали»584. Б. Хмельницкий охотно согласился и пошел на «усмирение всяческих бунтов». Потеряв поддержку «черни», чтобы удержаться у власти, Б. Хмельницкий, был вынужден пойти на поклон к своим противникам. Он клялся всеми святыми в верноподданических чувствах польскому королю, провозглашал вечную дружбу с турецким султаном, шведским королем и крымским ханом590. То, что Украина оказалась под Москвой, по мнению Покровского, стало результатом «естественного отбора»591.
Однако в объединении общие исторические корни очевидно сыграли свою роль. Для простых украинцев выбор стоял между мусульманской Османской империей и католической Польшей, где православных украинцев считали за людей второго, если не третьего сорта, и Россией,
— Наиболее наглядным шагом на этом пути было запрещение Речью Посполитой казацких набегов на турок. По словам М. Грушевского, для запорожских казаков «запрещение грабежей... было отобраним главного источника дохода». Решимость Польши диктовалось тем, что она уже выходила из эпохи средневекового феодализма с его рыцарскими грабежами и разбоем. Новая эпоха требовала относительной стабильности для процветания торговли и хозяйства.
— Наступление новой эпохи отразилось и в захвате крестьянских земель панами. Крупные товарные хозяйства вытесняли мелкие полунатуральные, вместе с их бывшими владельцами. Именно тысячи обезземеленных крестьян стали основной движущей силой стихийного крестьянского бунта.
— Непрерывные казацкие бунты привели к тому, что после очередного из них в 1638 г, казацкое самоуправление было отменено и казаки подчинены полковникам, назначаемым Речью Посполитой. С этого момента шляхта стала теснить не только крестьян, но и казацких старшин. Хмельницкий в то время писал: «Польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими, хуже, чем с невольниками». (Покровский М..., с. 44)
Постепенно экономические требования казаков сменились политическими — создания самостийного государства. Претензии были поддержаны национально-религиозными лозунгами: «За православие против католицизма и унии» (был впервые поднят вовремя восстания Наливайкой в 1595 гг.) Для Хмельницкого, по его словам, уния — «неволя, горше турецкой, которую терпит наш народ русский». (Покровский М..., с. 36, 45)
* Простой народ у запорожских казаков, являвшихся по сути восточным вариантом европейского рыцарского сословия, назывался «чернью».

связи с которой базировались на общности языка, религии, национального равенства. Далеко не случайно украинские казаки заявляли: «Идем к христианскому государю его царскому величеству з женами и детьми со всем скарбом. Буде христианский государь его царское величество не велит нас принять под свою государеву высокую руку, лучше нам умрети у християн, чем умереть у поганцев в неволе». Богдан был вынужден пойти за войском: «...и я, кроме его, государя его царского величества, никуды не мышлю»592. Уже с 1651-1654 гг. началось массовое переселение более 60 тысяч украинских казаков «на вечное житье» в российские земли, под начало русских воевод сначала под Воронеж, а затем в Ахтырку, Харьков и Сумы. Так начиналась вторая Украина — Слободская — зона «московских слободских полков», как называл их украинский летописец С. Величко393.
Государство, созданное Б. Хмельницким до Перяславской Рады, существовало всего шесть лет. Из них три последних года Украина все чаще обращалась к московскому царю и патриарху с просьбами о соединении. О том, что в то время творилось на Украине, говорил сам Б. Хмельницкий в своей речи на Перяславской раде: «Уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях... что уже вельми нам всем докучило, и видим, что нельзя нам жити боле без царя»594.
Москва принять решение о воссоединении не торопилась, поскольку оно автоматически приводило к войне с Польшей. На войну Алексей Михайлович пойти не мог из-за усилившейся, с ужесточением крепостного права, смуты в России. Кроме этого, Москва сама еще не вполне оправилась от польского нашествия начала века. Поэтому русский царь пытался урегулировать вопрос мирным путем, выступая посредником в предоставлении Украине самой широкой автономии в составе Польши.
Современные исследователи указывают, что процесс соединения Украины с Россией несомненно был добровольным — никто не принуждал к нему украинцев и не навязывал воинской силой, инициатива преимущественно исходила от них самих. Для украинской и русской элиты это был не столько брак по любви, сколько брак по расчету595. России в 1654 г. добровольно индивидуально присягнули 127,4 тыс. украинских казаков и мещан, больше реестра, определенного самим Хмельницким, и только 188 представителей шляхты596. Присягнули «навеки и неотступно», каждый украинский житель налагал на себя личную ответственность перед Богом за нарушение присяги. «В документах Хмельницкого мы не найдем терминов «Украина» или «украинский народ». Великий гетман приводил под царскую руку «гетмана Войска Запорожского, и все Войско Запорожское, и весь мир христианский российский духовных и мирских людей, во всякому чину сущих...» Украинское ученое духовенство еще в 1620-х годах «отлило первичные формы национального самосознания в теоретическую концепцию «русского народа»597.
Однако, как отмечал А. Каппелер, украинская элита понимала подданство как протекторат с возможностью выхода. Россия в свою очередь понимала подданство в прямом смысле с возможностью самой широкой автономии и невозможностью выхода. Оба украинских гетмана Б. Хмельницкий и И. Выговский, призывавшие русского царя, впоследствии выступят против России. 28-29 июня 1659 года И. Выговский совместно с татарами одержит победу над царскими войсками под Конотопом, после которой 5000 пленных — цвет русской дворянской поместной конницы — были обезглавлены на глазах гетмана казаками и крымским ханом. Казалось бы, недовольное «московским гнетом» население должно было с восторгом приветствовать победителя, однако всего через два месяца казацкая рада заставила Выговского сложить булаву, а выбранный гетманом Ю. Хмельницкий уже в октябре 1659-го вновь присягнул России, причем на условиях, сужавших автономию598. М. Покровский отмечал: «Чем резче проявляли свою антипатию к московскому режиму верхи, тем преданнее были низы Москве»599.
По представлению украинских националистов и «либеральных» критиков, Россия должна была отвоевать у Польши Украину, подавить в ней бунт и гражданскую войну, установить самостийную государственную власть. После этого функции России считались выполненными, и она должна была предоставить Украине независимость. Правда, Б. Хмельницкий запросил еще от русского царя Алексея Михайловича установления жалования казакам, которое в сумме выливалось в 1,8—1,9 млн. золотых — более половины годового бюджета Польши того времени — или около 400 тыс. российских рублей*. В то же время максимальные доходы России с Украины в «страшные времена» петровской Малороссийской коллегии не превышали 130 тыс. рублей...» Т.е. свобода Украины и ее лояльность по отношению к Москве обошлась бы последней еще и в ежегодные затраты в размере 8-10% бюджета600.
Проблема состояла и в том, что в виде самостоятельного государства Украина тогда существовать не могла. Так, по мнению корифея украинской политологии В. Липинского воссоединение спасло «идеологически и юридически украинскую аристократию после банкротства ее собственного государства»601. М.Покровский замечал: «Нелогично было ставить гетмана независимым правителем автономной Украины и в то же время признаться, что без московской поддержки ему не усидеть»602. Сам Хмель-
* За полвека до Хмельницкого (в 1596 г.) аналогичные требования, правда, к польскому королю выдвигал его предшественник Наливайко, который свои запросы «в сущности сводил к тому, чтобы польское правительство взяло его казаков на жалование, а его самого сделало над казаками гетманом». Ровно о том же, правда в свою пользу, просил Сигизмунда противник Наливайко кошевой Лобода. М. Покровский объясняет эти запросы тем, что «национальный промысел» Запорожья (грабеж турок) был пресечен, и надо было найти вознаграждение за это. (Покровский М..., т. 2, с. 36-37),


ницкий просил войск царских с Украины не уводить. Позже Москва встала перед выбором между отстранением от власти «обанкротившейся украинской аристократии» или «банкротством украинского государства». Москва выбрала первое, встав на очередных выборах за представителя казацких низов — Брюховицкого*.
Какие выгоды получала Россия? Как и ожидалось, сразу после воссоединения началась тяжелейшая русско-польская война, которая длилась почти 13 лет. Кроме этого, с юга на Россию шли турки, с севера шведы. Война привела к глубокому экономическому кризису** и Москва была вынуждена предложить Польше поделить Украину Днепром, и тем покончить спор. Россия потратила значительные человеческие, материальные и финансовые ресурсы для подавления анархии на Украине и создания государственной власти. Сама Россия в конечном итоге не получила из земельного фонда, переданного в распоряжение украинских старшин и казачества, ничего, да еще и заплатила по Андрусовскому перемирию за «зачистку» украинских земель от польской шляхты миллион золотых603. Россия потеряла в пользу Украины свои лучшие в климатическом отношении русские земли в районе переселения украинцев — Слободской Украины. К концу XVII века все сборы с Украины (в том числе налог с торговли и промышленности), а также прежние «коронные земли» перешли в распоряжение гетмана и войсковой казны. Украина имела широкую автономию и несла весьма умеренное налоговое бремя (исключая периоды русско-турецких и русско-польских войн), использование налогов шло в первую очередь на нужды самой Украины. Деньги для развития и существования Российской империи собирались с русских крепостных, на Украине крепостное право было введено лишь при Екатерине II 125 лет спустя***. Россия ради воссоединения пожертвовала даже своей государственной религией, наверно уникальный случай в мировой истории, проведя унификацию русской церкви, жертвой которой стали десятки тысяч русских священников и верующих, целые пласты русского народа — староверы, которые почти на два с половиной века были объявлены вне закона.
Почему же Россия пошла на воссоединение с Украиной? По мнению М. Покровского: «Москве необходимо было ассимилировать Украину по той простой причине, что иначе московская «польская Украина» пре-
* Главные вожди «черной» рати были пожалованы дворянами московскими, а Брюховицкий стал боярином.
** Представление о глубине кризиса дает инфляция — цена серебряного рубля выросла почти в 17 раз. Волнения в Москве, вызванные кризисом, были подавлены со средневековой жестокостью. Было вырезано более 7 000 человек, сослано около 15 000. (Данные: Покровский М..., т. 2, с. 97, 98)
*** 3а крепостное право выступали еще послы Хмельницкого. Выпрашивая себе имения, они желали, чтобы «были вольны в своих подданных, как хотя ими удержати и обладати». (Покровский М..., т.2, с. 65)

вращалась в бездонную бочку», куда стекались крестьяне, бежавшие от ужесточения крепостного права на Руси. С другой стороны, самостоятельной политики Украина вести не могла, становясь заложником соседних стран и очагом новых военных конфликтов. Да и на мирные настроения самой Украины с ее вольным 60-тысячным казацким войском навряд ли можно было полагаться. Ведь та же казацкая вольница своими набегами и грабежами, помимо крымских татар, на протяжении веков служила препятствием для заселения и хозяйственного освоения причерноморских степей. Это признавал в своем фундаментальном труде и первый президент Украины академик М. Грушевский604.
К XX веку консолидирующие силы между русскими и украинцами были достаточно прочны. Так, академик НАН Украины И. Курас отмечал: «По-видимому, нет в мире двух других государств, исторические судьбы которых переплелись теснее, чем судьбы Украины и России. Общие этнические и цивилизационные корни, которые прорастают в Киевскую Русь, долгосрочное пребывание в едином государстве, общее преодоление мировых катаклизмов, родственные экономические системы — это далеко не полный перечень наших глобальных связей...»605 Ллойд Джордж в 1918 г. утверждал: «Украины не существует. Она изобретена немцами. Это — малая Россия»606
Это вовсе не отрицает существования националистических течений на Украине. Так, гетман И. Мазепа призывал избавить «Отечество от ига Москвы»607. Следующий гетман П. Полуботок также был ярым противником России608. Т. Шевченко, оказавший огромное влияние на формирование украинского национального течения, говорил «Земля наших предков теперь не наша»609. Одновременно современник Мазепы Кочубей, как и Безбородко с А. Разумовским и Н. Гоголем, ничего не имели против Москвы. Тем не менее, национальное движение приобретало силу, и к концу XIX века стали появляться требования официального введения украинского языка.
Министр внутренних дел Валуев в то время (в 1876 г.) предостерегал царя: «Разрешить создавать специальную литературу на украинском диалекте для простых людей способствует отделению Украины от России... Допустить отделение тринадцати миллионов малороссов будет крайней политической безответственностью, особенно на фоне объединительных процессов, происходящих в соседней Германии»610. Аналогичное мнение высказывал А. Тойнби 40 лет спустя (в 1915 г.): «Россия присоединилась к битве на стороне свободы наций... и мы осуществим столь желаемое переустройство Центральной Европы на национальной основе за счет германского и венгерского шовинизма, у России не будет ни воли, ни силы далее сдерживать процесс приведения в порядок собственного дома... Россия положила свои руки на плуг истории, и она уже не может избежать своей участи». Но тут же А. Тойнби указывал, что «единство Российской империи соответствует интересам почти всех национальностей, составляющих ее». Тойнби отмечал главную угрозу: Малороссийский элемент образует почти треть всей расы, и, если он будет оторван от основной массы и создаст собственную орбиту притяжения, это в критической степени ослабит всю систему... братоубийственная борьба ослабит силу обоих фрагментов и повредит концентрации их энергии». Результатом будет, в худшем случае, крушение Российской империи, в лучшем — продолжительный политический паралич. Чтобы избежать этой катастрофы, малороссы должны отставить свой партикуляризм и абсорбироваться в неделимой общности «Святой России»611. Масарик, лидер чехов, уже после Октябрьской революции утверждал, что Восточная Европа нуждается в сильной России, чтобы не сдаться на милость Германии. Независимая Украина может превратиться в очаг конфликта612.
Немцы отлично понимали, какую роль играет Украина в Российской империи, не зря австрийский канцлер Берхтольд заявлял 17 октября 1914 г.: «Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена, и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства». Методы, которые использовали австро-венгры для достижения своих целей, основывались на пропаганде* и геноциде интеллектуальной элиты общества. Так, специально для «русофильской» славянской интеллигенции был создан концлагерь Телергоф, в который отправили почти всю галицийскую интеллигенцию**. Десятки тысяч были убить; только за принадлежность к русскому народу. Это был первый в Европе в XX веке геноцид с использованием концлагерей. В результате через несколько десятилетий исчез целый народ. «Православные прикарпатские русины, говорившие на одном из наречий русского языка, изменились до неузнаваемости, — пишет В. Шамбаров, — превратившись в «западэньцев» — ревностных униатов, ненавидящих «москалей» и считающих «ридной мовой» смесь украинского и польского»613.
Но главный удар по Украине наносила Германия. «Начальник политического департамента германского генерального штаба генерал Бертерверфер полагал, что потеря Украины будет решающим ударом по России, она будет отделена от Черного моря и Проливов, от балканских народов и лишена лучшей климатической зоны»614. Гельферих указывал в конце февраля 1918 г., что Южная Россия будет для Германии более важным
* В 1848 г. Австро-Веигрия, в целях подавления русского национального самосознания, ввела для остававшейся в ее границах части русского народа — русинов, населявших Закарпатье, Галицию и Буковину, название рутены. В дальнейшем, в целях поощрения украинского сепаратизма австро-венгерская и германская пропаганда стала применять слово «рутены» ко всем малороссам.
** О. Бисмарк, отмечая, что Галиция заселена русинами, указывал, что «Галиция... искусственно приклеена к Австрии». (Бисмарк О..., т.2, с. 252).

рынком, чем Северная Россия, которая показалась экономически ослабленной из-за потери производящего зерно региона и в будущем станет относительно маловажной по сравнению с Украиной, как потребитель германских товаров»615.
Сепаратистскую работу на Украине возглавлял генеральный консул во Львове Хайнце, под началом которого украинские националисты создали «Лигу освобождения Украины». В военные подразделения «Лиги» планировалось набрать добровольцев из западных областей и пленных украинцев. Немцы в лагерях военнопленных отделяли от русских украинцев, грузин, финнов, мусульман, подвергая их националистической обработке. На немецкие деньги велась пропаганда величия Украины в гетманские времена616, приход немцев подавался, как освобождение от тирании «москалей»617. Подрывная работа акгивно поддерживалась униатской церковью618.
20 ноября Центральная Рада, а 25 декабря 1 Всеукраинский съезд советов провозгласили создание Украинской народной (УНР) и Украинской советской республик, соответственно, в рамках общероссийской федерации. В то же время «...территория Украины была насыщена русскими войсками Юго-Западного, отчасти Румынского фронтов, а в центре новообразования, его столице Киеве, насчитывалось лишь 9% населения, считающего своим родным языком украинский»619.
Уже 16-го января в Киеве вспыхнуло восстание. «Восставшие большевики — русские, украинские и инородные — овладели арсеналом; началась всеобщая забастовка, поддержанная 35-ю профессиональными союзами; к восставшим присоединились и украинские части»620. 26 января «к Киеву подошла незначительная советская банда Муравьева, город немедленно перешел в ее руки. Рада, правительство и Петлюра бежали... — Деникин делает весьма примечательное признание, — было ясно, что большевизм советов побеждал психологически полубольшевизм Рады, петроградский централизм брал верх над киевским сепаратизмом»621. В. Винниченко вспоминал о «исключительно острой неприязни народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания большевиками и враждебности, которую вызывала проводимая Радой политика «украинизации»622.
УНР объявила о независимости Украины еще 24 января, которая была тут же признана Германией. Расплата за признание последовала через две недели — был подписан мирный договор УНР с Центральными державами — Украинский Брестский мир. Согласно ему Украина должна была в первой половине 1918 г. поставить в Германию и Австро-Венгрию 60 млн пудов хлеба, 2 750 тыс. пудов мяса, 400 млн штук яиц другие сельхозтовары и промышленное сырье. Одновременно началась перекройка украинской железнодорожной колеи на немецкий стандарт для включения ее в систему Миттельойропы. По мирному договору Центральные державы уступили Украине пограничные территории, против чего выступила Польша. В итоге УНР и польский Регентский совет договорились о возможности пересмотра границ в будущем623. Это будущее последует всего через несколько месяцев...
Украинский Брестский мир послужил поводом для ультиматума Германии к России с требованием немедленно подписать свой Брестский мир и признать независимость Украины. В результате 1 марта Центральная Рада вернулась в Киев.
Возвращение петлюровцев сопровождалось волной дикой жестокости и насилия, носящей характер откровенного садистского геноцида против русских, и не важно каких «белых» или «красных». Свидетели событий вспоминали: «Киев поразили как громом плакаты с фотографиями 33 зверски замученных офицеров. Невероятно истерзаны были эти офицеры. Я видела целые партии расстрелянных большевиками, сложенных как дрова в погребах одной из больших больниц Москвы, но это были все — только расстрелянные люди. Здесь же я увидела другое. Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше, чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, — разрезанные животы, кишки, повешенные на шею; положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии». «Ночью же производились уже аресты и расстрелы. Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях, свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами... На второй же день после вторжения Петлюры мне сообщили, что анатомический театр... завален трупами, что ночью привезли туда 163 офицера. Господи, что я увидела! На столах в пяти залах были сложены трупы. Жестоко, зверски, злодейски, изуверски замученных! Ни одного расстрелянного или просто убитого, все — со следами чудовищных пыток. На полу были лужи крови, пройти нельзя, и почти у всех головы отрублены, у многих оставалась только шея с частью подбородка, у некоторых распороты животы. Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиков. Видела больше, много больше трупов, но таких умученных не было!.. Некоторые были еще живы, — докладывал сторож, — еще корчились тут... Окна наши выходили на улицу. Я постоянно видела, как ведут арестованных офицеров»624. Аналогичные свидетельства зверств петлюровцев приводил Российский Красный Крест625.
Националисты вносили крайнюю садистскую жестокость в гражданскую войну, не делая различий между большевиками и белыми офицерами. Они с невероятной жестокостью расправлялись и с теми, и с другими. Так, в захваченном петлюровцами Киеве, «тяжелейшее впечатление произвело истребление в Софиевской Боршаговке под Святошином подотдела (взвода) 2-го отдела дружины Л.Н. Кирпичева (из которых 5 человек было убито на месте и 28 расстреляно, причем трупы их были изуродованы крестьянами): «На путях собралась толпа, обступили открытый вагон: в нем навалены друг на друга голые, полураздетые трупы с отрубленными руками, ногами, безголовые, с распоротыми животами, выколотыми глазами... некоторые же просто пре. вращены в бесформенную массу мяса»626. То же самое в декабре 1917 г. петлюровцы творили с большевиками. Так, ими был захвачен Л. Пятаков, брат видного большевика. Тело обнаружили в январе. «На месте сердца была глубокая воронка, просверленная, очевидно, шашкой, а руки были совершенно изрезаны: как объясняли врачи, ему, живому, высверливали сердце, и он конвульсивно хватался за клинок сверлящей шашки...»627
Однако социалист Петлюра удержался у власти недолго, уже 26 апреля немцы разгоняют Центральную Раду и создают правительство во главе с гетманом П. Скоропадским, представлявшим интересы имущих классов628. В связи с этим обострился вопрос о собственности на землю. захваченную крестьянами в предыдущие месяцы. С другой стороны, сбор хлеба стал вестись под немецким наблюдением, усилились продовольственные реквизиции и карательные экспедиции, направленные на выполнение обязательств Украины по ее Брестскому миру. В. Воейков по этому поводу замечал: «В Украине почва для возбуждения крестьян против помещиков была прекрасно подготовлена оккупационными немецкими войсками: так как «обер-коммандо» отлично поняло, что выкачивать из Украины необходимые Германии «лебенс-миттели» будет возможно только при существовании помещичьих хозяйств, немецкое командование, войдя в Украину, восстановило в правах помещиков и учинило расправы над разграбившими имения крестьянами. Это обстоятельство и послужило подготовкой масс для обращения их в петлюровцев и последователей всевозможных «батек»629.
Н. Махно о времени правления Скоропадского высказывался еще резче: «Революция на селе принимает явно противовластнический характер... В этом залог того, что вновь организовавшаяся Украинская шовинистическая власть в Киеве останется властью только для Киева Крестьянство за ней не пойдет, а опираясь на отравленный и зараженный властническими настроениями город, она далеко не уйдет»631. 4 июля на V Всероссийском съезде Советов* Александров, делегат Украинского крестьянского съезда, в своем выступлении говорил: «Против нас (на Украине) выступают превосходящие силы германских штыков... Украинская Рада открыла двери Германии... Немцы уничтожают артиллерийским огнем целые деревни, казнят людей без суда и следствия Но украинский пролетариат не бросает борьбу с врагом. Крестьяне отказываются отдавать зерно немцам. Мы взрываем поезда, груженные зерном для Германии. Все склады со снаряжением также нами взорваны Вся Украина вот-вот восстанет против Австрии и Германии». «Я умоляй вас, — продолжал Александров, — прийти к нам на помощь»631.
* 678 депутатов были большевиками, 269 — левыми эсерами; было еще около 30 максималистов и 6 националистов.

Силы, скреплявшие русских и украинцев, оставались достаточно сильны, они, по сути, оставались одним народом. Несмотря на революцию в России и оккупацию, немцы сами постепенно приходили к выводу о полном провале своих попыток отделения Украины от России. Германский канцлер Г. Михаэлис 26.07.1917 предостерегал: «Мы должны быть слишком осторожны, чтобы литература, с помощью которой мы хотим усилить процесс распада России, не достигла прямо противоположного результата... Украинцы все еще отвергают идею полного отделения от России». Советник германского посольства в Москве Ритцлер 04. 06. 1918 подтверждал: «Любая идея независимости Украины сейчас выглядела бы фантазией, несмотря ни на что, живучесть единой русской души огромна». Посол Мирбах 25.06 констатировал: «Постоянное отделение Украины от остальной России должно быть признано невозможным»632.
В предчувствии поражения Германии 9 ноября 1918 г. была провозглашена Западно-украинская народная республик (ЗУНР)633. А вслед за подписанием Германией перемирия в Компьене была создана Украинская Директория под руководством С. Петлюры. С этого времени начался новый виток войны за Украину. На смену Германии пришли «союзники»... Еще в конце 1917 г. английский посол Бьюкенен получил указания своего министерства: «Вы должны обеспечить казаков и украинцев всеми необходимыми фондами; действуйте способами, которые посчитаете целесообразными»634. Однако 23 декабря союзники заключили Соглашение, которое передавало Украину в зону французских интересов. В начале 1919 петлюровская Директория заключила договор с Францией, по которому признавала французский протекторат над Украинской народной республикой...
В. Воейков описывал этот переходный момент следующим образом: «После поражения на западном фронте немцы были вынуждены начать эвакуацию Украины. Опирающийся исключительно на немецкие штыки государственный аппарат гетманской Украины, сосредоточившийся на внедрении самостийности и угождения так называемым демократическим элементам, естественно, не смог удержать власти в своих руках и направил взоры на союзников...»635 Киевское население было оповещено, «что державы Согласия намерены поддержать настоящую власть в Киеве, олицетворяемую паном гетманом и его правительством, в надежде, что он поддержит порядок в городах и селах до времени прибытия союзных войск... Всяческое покушение против существующей власти, всякое восстание, которое затруднило бы задачу союзников, будут строго подавлены...»636
В середине 1919 г. Черчилль телеграфировал, что «при настоящей критической конъюнктуре было бы благоразумно идти, насколько возможно, навстречу украинским сепаратистским тенденциям»637. Французское правительство, невзирая на официальный разрыв сношений с Петлюрой, продолжало вооружать его и держать при нем свою негласную военную миссию. Одновременно военный агент Франции в Румынии генерал Петэн и представитель американской миссии в Варшаве генерал Джудвин настойчиво убеждали Деникина пойти на сотрудничество с Украинской Директорией638. Но даже Деникин не строил иллюзий по этому поводу: «Общая перспектива: добровольцы идут под флагом Единой, Неделимой России, петлюровцы — под «прапором» независимости Украины, а после победы над большевиками борьба между обоими «союзниками» возобновляется»639.
Отношения России с Польшей и Финляндией занимали особое место.
Финляндия и Польша были присоединены к России во время наполеоновских войн не в экономических, а в политических и стратегических целях. Поэтому они никогда не только не рассматривались как объект колонизации, а наоборот имели привилегированный статус, обладая правами автономии (Великого княжества и царства) в размерах, свойственных скорее членам конфедеративного государства, с собственными конституциями (которой не было в России). В статистических справочниках того времени нередко можно встретить ссылки на «данные по России, без Польши и Финляндии». Сепаратистские настроения в Польше были сильны исторически. В Финляндии они возникали постепенно, наряду с формированием финского национального самосознания, развитию которого Россия не только не препятствовала, но и наоборот всячески содействовала. К началу XX века национальное самосознание у финнов развилось до уровня требований национального самоопределения. Существенным фактором, способствовавшим росту сепаратизма стало сильное влияние европейской цивилизации на формирование этих народов. Слишком резки для них были различия Запада и Востока.

Польша

История взаимоотношений России и Польши давна, непроста и неоднозначна, впрочем, как практически у всех соседствующих государств. Ситуацию резко осложняло то, что Польша лежала на пути, как по положению, так и по своему развитию, между двумя мощными центрами цивилизации — Европой и Россией. Да, Россией как центром цивилизации. Ведь именно Россия на протяжении веков несла на себе имперские — цивилизаторские функции для всех объединенных ею народов. Это поразительный факт, ведь та же Польша, Прибалтика, Финляндия, Украина имели гораздо более выгодное, с географическо-климатической и исторической точек зрения, положение, чем Россия. у них потенциально было гораздо больше шансов стать центрами Восточноевропейской цивилизации. Однако центром стала Россия, которая с экономической точки зрения, как сколько-нибудь крупное государство, вообще практически не имела шансов на существование...
Все непростые отношения европейских стран и России волнами прокатывались по территории Польши, оставляя весьма существенный след. Кроме этого, воинственность Польши, ее постоянные претензии на создание Великой Польши привели к тому, что ради спокойствия на границе Запада и Востока Польша была поделена между соседними странами. Шульгин приводил оригинальное, не лишенное проницательности сравнение поляков и русских — старинная польская поговорка, которая употреблялась еще в XVI веке, гласила «Polska stoi nierzadem»: «Польша стоит беспорядком»... «То есть они не только не хотели каяться во всех своих безобразиях, в вечной своей легкомысленной «мазурке», но, так сказать, «канонизировали» свою анархию... все продолжалось по-старому, пока не «промазурили» свою «королевскую республику»... А мы каялись... Набезобразим во всю «ширину русской натуры» и потом каемся... «Придите володеть и княжить»... и приходят и княжат...»640 И. Солоневич отмечал: «С Польшей у нас был тысячелетний спор о «польской миссии на Востоке»; русская политика по отношению к Польше была неразумной политикой, но поляки разума проявляли еще меньше»641.
Польша во многом сама не смогла реализовать свое чрезвычайно выгодное географическое положение между Европой и Россией. Россия, в свою очередь, стремилась обезопасить свои западные границы и одновременно рвалась, через территорию Польши, к прямому контакту с Европой. Все это резко осложняло отношения между двумя странами копя взаимные обиды и претензии. Вопрос Польши, как «ворот» из Европы в Россию, оставался одним из ключевых вопросов европейской политики на протяжении нескольких столетий. И здесь Польша становилась заложницей великих держав, одна сторона которых пыталась закрыть эти «ворота», друга наоборот открыть.
Польша не воспринималась Россией как объект экспансии, наоборот, она всегда ассоциировалась как иностранное государство, силою судьбы вставшее на пороге России в Европу и по необходимости включенное в орбиту российских интересов. Александр II говорил Бисмарку в 1862 г.: «Польша... источник беспокойства и европейских опасностей для России, а русификация Польши неосуществима, из-за различия вероисповеданий и из-за недостаточных административных возможностей русских властей... Русский человек не чувствует того превосходства, какое нужно, чтобы господствовать над поляками...»642 Со стороны образованного русского общества поляки воспринимались как родственная нация. Так, например, генерал А. Брусилов, отказываясь воевать против поляков, говорил: «Мне трудно воспринимать поляков как врагов. Это наша родня, такие же славяне»643. Такова вкратце предыстория вопроса. К нему, и вообще к Польше, мы обратимся еще не раз, а пока вернемся в начало XX века...
С первых дней войны между Россией и Германией началась борьба за влияние в Польше. В августе 1914 г. Николай II, обратился к полякам Австрии, Германии и России с манифестом о создании единой Польши с широкой автономией под русским скипетром. Империалистические амбиции русского царя вызвали гневную реакцию президента Франции: «Россия еще раз выступила здесь, минуя нас. Если бы она предложила свою помощь для восстановления всей Польши во всей ее государственной независимости, мы могли бы только приветствовать это... Если бы она обязалась дать относительную автономию русской Польше, тоже прекрасно. Обещание полунезависимое, даже под скипетром царя, несомненно, встречено было бы с радостью и могло бы быть принято, как обещание загладить старую вину (comme une reparation). Но предложить полякам в Силезии, Познани и Галиции свободу вероисповедания, языка и управления под властью императора из династии Романовых — вряд ли это значит найти путь к их сердцу, во всяком случае это значит возвестить Германии замаскированные аннексии, о которых не было заключено никакого соглашения между Россией и нами и которые могут совершенно исказить значение оборонительной войны, они рискуют также повредить тем реституциям, которые Франция имеет право требовать, и намерена требовать»644. Австрийцы ответили на шаг России созданием польского легиона Ю. Пилсудского. Германия, используя религиозные трения между польскими католиками и русскими православными, призвала поляков к защите веры.
В 1916 г. Вильсон в ежегодном январском послании высказался за создание объединенной Польши с выходом к Балтийскому морю. Николай II поддержал предложение с условием протектората России над Польшей. Немцы ответили созданием Польского королевства, с территорией, которая должна была распространяться в восточном направлении «как можно дальше», включая русские, украинские и белорусские земли645. Между тем еще в начале войны министр внутренних дел Германии фон Лебель в Меморандуме «О целях войны» писал: «Говорят, что в результате этой войны мы должны будем разрешить польский вопрос. Это неверно. Собственно, польский вопрос для нас существует лишь во внутренней политике. Исторически этот вопрос нельзя полностью разрешить, разве только против нас. Поскольку он мог быть разрешен в наших интересах, он был разрешен польскими разделами и Венским конгрессом... Нам неудобна самостоятельная сильная Польша ввиду той притягательной силы, которую она может иметь на наши земли, заселенные поляками, без которых мы никогда не сможем обойтись. Но самое главное — это то, что сильная Польша будет относиться с симпатиями ко всем странам — к России, Австрии, Франции, Англии, но только не к нам...»646
Позиция «союзников» менялась в зависимости от успехов русской армии. Так, после ее побед Англия поспешила наградить царя орденом Бани I степени и произвести в британские фельдмаршалы. А Палеолог, который в мае строил проекты отчленения Польши, теперь выступил инициатором противоположного плана — связать Россию выгодным для нее договором. В феврале было заключено секретное соглашение, по которому Россия признавала за Францией полное право на определение ее восточных границ, а Франция за Россией — ее западных...647
Февральская революция стала толчком к самоопределению Польши. «Еще на июньском (1917 г.) войсковом съезде поляков довольно единодушно и недвусмысленно прозвучали речи, определявшие цели формирований. Их синтез был выражен одним из участников: «Ни для кого не секрет, что война уже кончается, и польская армия нам нужна не для войны, не для борьбы. Она нам необходима для того, чтобы на будущей международной мирной конференции с нами считались, чтобы мы имели за собою силу». Действительно, корпус на фронт не выходил во «внутренние дела» русских, не пожелал вмешиваться и вскоре перешел совершенно на положение «иностранной армии», поступив в ведение и на содержание французского командования»648. Временное правительство было вынуждено объявить акт о самостоятельности Польши, оставив однако, на волю Учредительного собрания, дать «согласие на те изменения государственной территории России, которые необходимы для образования свободной Польши»649. Борьба Польши за независимость получила мощную поддержку в лице США. Так, В. Вильсон в своих «14 пунктах» указывал на необходимость существования независимой Польши. Америка, как отмечает Деникин, даже финансировала создание польской армии на территории Франции650.
Большевики, в свою очередь, подписав «Брестский мир», отказались от всех прав России на Польшу. 29 августа 1918 г. они аннулировали все царские договоры о разделе Польши. Польский Регентский совет при посредничестве Германии предложил Москве установить дипломатические отношения, но советское руководство отказалось, поскольку не признавало Регентский совет, рассматривая его лишь как административный орган, созданный немецкими оккупантами651. Тем не менее Советское правительство предложило аккредитовать дипломатического представителя РСФСР в Польше... На этот раз Варшава, опасавшаяся усиления большевистского влияния, промолчала652. После подписания перемирия в Компьене и аннулировании «Брестского мира» Пилсудский уведомил все страны, кроме РСФСР, о создании независимого польского государства. Тем не менее, с 26 ноября по конец декабря 1918 г. советская сторона четыре раза предлагала Польше установить дипломатические отношения, та под разными предлогами отказывалась655. 2 января 1919 г. поляки расстреляли миссию Российского Красного Креста654. Но Москва все же признала Польшу и опять призвала к нормализации отношений, Варшава снова ответила молчанием.
Большевики сразу после прихода к власти были готовы признать независимость Польши. Но у той были свои планы — создание Великой Польши, активно подогреваемые «союзниками». Эти планы вылились в открытую агрессию Польши против России и Украины, что привело к польско-советской войне...
Финляндия

Не вдаваясь в длительные экскурсы в историю Финляндии, следует указать, что она была странной и обособленной частью Российской империи. С момента, как она была отвоевана у Швеции в 1809 г., царь Александр I обещал хранить установления и законы Финляндии, и не ставил задачи интегрировать ее в состав Российской империи. Отношение России к стране Суоми выражала фраза Сперанского: «Финляндия — не провинция, Финляндия — государство». «Под покровительством империи, в условиях громадного российского рынка финская экономика развивалась в благоприятных условиях, — отмечал Дж. Хоскинг. — Гражданские права в Финляндии были развиты гораздо сильнее, чем в других частях империи. Финны в отличие от темпераментных и непокорных поляков были весьма лояльны по отношению к России»655.
Действительно, в Финляндии были свои законы, свой парламент, свои деньги, своя граница с Россией. Действовало всеобщее избирательное право. Однако никакой особой финляндской государственности никогда не признавалось, и Россия в течение многих десятилетий просто мало интересовалась финляндскими делами. Не было в отношении Финляндии и никакой продуманной политики русификации656.
Попытки интегрировать Финляндию в состав империи начались лишь к концу XIX века, и особенно во время правления генерал-губернатора Н. Бобрикова. «При нем, в частности, ограничили права сената Финляндии, запретили назначать на высшие должности лиц, не знавших русского языка, ввели русский язык в делопроизводство... привязали финскую марку к рублю и т.д. — По мнению Б. Федорова: — Трудно спорить с логикой всех этих действий с точки зрения единства государства Российского...»657
Активность России вызвала всплеск недовольства в Финляндии, и в 1904 г. Н. Бобриков был убит, а «власти Финляндии стали сами решать вопросы, затрагивающие интересы всей России. Например, в 1906 г. без каких-либо консультаций с центром был принят закон о русском языке в государственных учреждениях. Дело дошло до того, что о многих финляндских законопроектах правительство России узнавало из газетных слухов... Наконец, сенат Финляндии приступил к разработке проекта о новой форме правления, сводившегося к почти полному освобождению Финляндии от связи с Россией. Такие сепаратистские настроения вели к развалу империи»658.
Правительство Столыпина ответило тем, что уже в «1908 г. были изданы правила, в силу которых финляндское управление фактически ставилось под контроль Совета министров России. Начались существенные кадровые перестановки в некоторых государственных учреждениях Финляндии». В 1909 г. для урегулирования спорных вопросов была учреждена русско-финляндская комиссия, на ней финны предложили, по сути дела, лишить Россию почти всех государственных прав в Финляндии659.
«Личная воинская повинность в Финляндии была введена в 1878 г., но в связи с обособлением финских войск вызывала все большее беспокойство в Петербурге». В 1901-1905 гг. воинская повинность в Финляндии фактически была отменена, вместо этого она стала выплачивать ежегодно 10 млн. марок компенсации. «В 1908 г. царь отказался удовлетворить ходатайство о восстановлении финских войск... Финляндский сейм 1909 г. признал данный царский манифест незаконным и был за это распущен». Сейм 1910 г. также не признал законность этого манифеста. Финны хотели иметь обособленную армию, но это было неприемлемо для России. С другой стороны, «российские власти считали, что в армии и так слишком много инородцев, и не хотели брать враждебных финнов непосредственно в русскую армию»660.
Во время Первой мировой Финляндия расходов на войну не несла, призыву ее граждане не подлежали. Прежде нищая российская окраина сказочно богатела за счет спекуляции, транзитной торговли, играла на понижение рубля по отношению к шведской марке. Призвать ее к порядку царское правительство не могло, — отмечает В. Шамбаров, поскольку за соблюдением финской конституции ревниво следили шведы. «Нейтральные, но настроенные прогермански Швеция с Финляндией стали открытыми воротами в российские тылы»661.
Тем не менее и после февральской революции 1917 г., как признают даже германские историки, Финляндия «не собиралась абсолютно порывать с Россией и провозглашать себя полностью суверенным государством»662. Генерал Марушевский так же вспоминал: «Нет слов, конечно, в Финляндии были и крайние течения, но в общем отношение к России было всегда лояльное»663.
Участие Германии в получении Финляндией независимости было ключевым. Так во время брест-литовских переговоров Германия настаивала на выводе с финской территории русских войск и признании Россией независимости Финляндии. Под немецким давлением идея провозглашения независимости начинает вызревать в Финляндии к июлю 1917 г. Спустя четыре месяца представители финского правительства уже заявляли Людендорфу, что их целью является создание государства, тесно связанного с Германией: «Финляндия образует самое северное звено в цепи государств, образующих в Европе вал против Востока»664. 6 декабря финский парламент провозгласил независимость Финляндии. Большевики, вопреки желанию финнов, признали ее 31 декабря*. Примечательно, что независимость Финляндии после России первой, помимо
* Финский сейм открыто игнорировал большевистское правительство и вел переговоры с меньшевиками и эсерами, находящимися не у дел. 4 января 1918 г. Ленин на встрече с президентом Свинхувудом подтвердил признание независимости.

нейтральной Швеции и Германии, признала Франция, ведущая войну с Германией.
На деле независимость означала, по сути, немецкий протекторат. Как и с другими своими «новыми восточными доминионами», Германия заключила с Финляндией мирный торговый договор. Дополнительный секретный договор предполагал введение Финляндии в сферу экономического и политического влияния Германии и создание в Суоми немецкой военной базы663. В конце марта 1918 г. немцы послали в помощь Маннергейму для подавления революции в Финляндии отряд фон дер Гольца. Пресса трубила о совместных действиях армий Маннергейма и фон дер Гольца, называя их «братьями по оружию». Финский парламент 9 октября 1918 г. избрал родственника кайзера — принца Фридриха Карла Гессенского — королем Финляндии.
По Тартускому мирному договору в марте 1918 г., при поддержке Германии, финны настояли на очень выгодном для себя соглашении, захватив стратегические территории России. После подавления революции в Финляндии финское правительство в мечтах о Великой Финляндии предъявило новые территориальные претензии России. Войска белофиннов пытались захватить пограничные территории России, но были отбиты отрядами, организованными местным населением, при поддержке Красной Армии и «союзников» России.
Представители буржуазного финского правительства предлагали Гинденбургу занять Петроград ударом германских войск с территории Финляндии, что должно было довершить историческое крушение России. Акция не состоялась, поскольку уперлась в вопрос — как прокормить 2-миллионный город. И опять, как в Польше, на Украине, в Прибалтике..., сразу после ухода немцев их место заняли «союзники»... Французский посол Ж. Нуланс вспоминал: «...По мере того как ослабевало превосходство Германии на Балтике, мы больше интересовались событиями в Финляндии. Господин Свинхувуд, глава прогерманского финского правительства, был вынужден уступить место нашему другу, генералу Маннергейму. Последний уже разработал план действий против большевиков, который включал оккупацию Петрограда».
Маннергейм просил у союзников разрешения занять Петроград, объясняя это стремление тем, «что Петроградская губерния исторически входила в состав Финляндии и взятие Петрограда позволит отодвинуть русские войска от границы Финляндии и обеспечить ее безопасность»666. По словам Нуланса, «выполнение планов Маннергейма могло найти значительный отклик по всей России, так что власть большевиков была бы подорвана, особенно если интервенция союзников в Крыму лишила бы Россию всякого морского сообщения, как это предполагал финский генерал. Основное возражение против этой программы, что и заставило от нее отказаться, состояло в трудности продовольственного обеспечения Петрограда с его миллионным населением»667.
Участие Финляндии в интервенции в Россию ограничивалось тем. что Маннергейм в обмен на «оказанную помощь» требовал признания полной независимости Финляндии, самоопределения некоторых карельских волостей, уступки незамерзающего порта в Печенгской губе, нейтрализации Балтийского моря (что фактически запрещало России иметь свой военно-морской флот на Балтике)...668 На эти запросы от Колчака последовал краткий ответ: «Помощь Финляндии считаю сомнительной, а требования чрезмерными»669. Правда, среди руководителей белого движения существовали и другие мнения. Так, представители Белого правительства Северной области В. Игнатьев и генерал В. Марушевский считали, что помощь Финляндии и уступки ей были бы менее страшны, чем «закабаление союзниками» Севера России670. Англичане в свою очередь выражали откровенное неудовольствие попытками наладить контакты между правительствами Северной области и Финляндии, заявляя, что русские не должны «вмешиваться в политику»671 .
На обещание Клемансо передать Финляндии Аландские острова при условии оказания ею помощи Юденичу финский МИД ответил: «Финляндия симпатизирует Юденичу и готова оказать ему экономическую помощь, но внутренняя политическая и финансовая ситуация, а также отсутствие гарантий Антанты или будущего русского правительства мешают ей ответить утвердительно на просьбу об участии в освобождении Петрограда»672. Тем не менее Финляндия была вынуждена принять ограниченное участие в интервенции, чтобы заслужить признание Антанты. Финляндию больше интересовало расширение собственной территории. Белофинские войска в 1918-1920 годах неоднократно пытались захватить прилежащие территории Карелии673. Этот период отмечен массовыми расстрелами и казнями финскими войсками местного населения: «Все, кто оказывал сопротивление установлению новых порядков, уничтожались»674.
Следующим шагом в усилении сепаратистских тенденций в России, стала интервенция и гражданская война.
А. Деникин утверждал: «Нет сомнения, что явление распада русской государственности, известное под именем «самостийности», во многих случаях имело целью только отгородиться временно от того бедлама, который представляет из себя «Советская республика»...»675 Однако сепаратизм поразил, прежде всего, территории занимаемые как раз Белыми. Причем сепаратизм не кого-нибудь, а казаков Дона и Кубани — опоры русской государственности.
На Кубани.«Стоявший тогда во главе правительства Лука Быч заявил решительно: «Помогать Добровольческой армии — значит готовить вновь поглощение Кубани Россией». «Законодательная рада творила "самую демократическую в мире конституцию самостоятельного государственного организма — Кубани"»...676 На защиту «демократических интересов» Кубани встал не кто иной, как Грузия, прямо угрожавшая войной деникинским добровольцам677. В мечтах о Великой Грузии последняя три раза воевала с Деникиным, чтобы присоединить к себе Абхазию и области в Краснодарском крае, вдоль Черного моря. Грузия предъявила претензии и на Армению, заявив, что та является государством нежизнеспособным, в подтверждение чего устроила Армении голодную блокаду.
На Донуна немецкие деньги Краснов «поставил... армию в 3,5 тысячи штыков и сабель... У добровольцев с офицерами Донского войска отношения были тяжелые, драки и поединки не прекращались...»678 В Екатеринодаре в 1920 году на Верховном Круге трех казачьих войск «после горячего спора из предложенной формулы присяги было изъято упоминание о России»679. Противник Деникина красный командарм А. Егоров отмечал еще одну особенность донской самостийности: «Отстаивая свои экономические интересы, донское казачество стремилось к самостийности и готово было смотреть на иногородних как на иностранцев. Атаман Краснов откровенно проводил эту политику, которая получала местно-патриотический оттенок. По его словам, Каледина погубило доверие к крестьянам, знаменитый паритет. Дон раскололся на два лагеря: казаки — крестьяне... Там, где были крестьянские слободы, восстания не утихали... Попытки ставить крестьян в ряды донских полков кончались катастрофой... Война с большевиками на Дону имела уже характер не политической или классовой борьбы, не гражданской войны, а войны народной, национальной. Казаки отстаивали свои казачьи права от «русских» (так пишет Краснов)680.
Мало того, Краснов в мечтах о Великом Доне простирал интересы далеко за его пределы и распространял их на территории Северного Кавказа, России и Украины. Атаман просил немецкого кайзера:
«1) признать права Всевеликого войска Донского на самостоятельное существование, а по мере освобождения Кубанского, Астраханского и Терского войск и народов Северного Кавказа — на слияние с ними Войска Донского в одно государственное объединение под именем Доно-Кавказского союза;
2) содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии, города Воронежа и станций Лиски и Поворино;
3) своим приказом заставить советские власти Москвы очистить пределы Всевеликого войска Донского и других держав, имеющих войти в Доно-Кавказский союз, причем...все убытки от нашествия большевиков должны быть возмещены Советской Россией»681. «В дальнейшем казачество мечтало округлить свою территорию, получить возможно лучшие выходы к морю, а капиталистические верхи казачества пытались прибрать к рукам часть естественных богатств окраин...»682
Немцы, естественно, поддержали сепаратистские устремления казаков. «В Ростове была образована смешанная доно-германская экспортная комиссия, нечто вроде торговой палаты, и Дон начал получать сначала сахар с Украины, а затем просимые им товары из Германии. В Войско Донское были отправлены тяжелые орудия, в посылке которых германцы до этого времени отказывали. Было установлено, что в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась Донскому войску безвозмездно. Наконец, германцы оказывали и непосредственную помощь своей вооруженной силой...»683
«С уходом немцев германская ориентация сменилась на англо-французскую, которую Донское войско приняло через свои верхи, по-прежнему, не будучи в состоянии обойтись без иностранной интервенции»684. Казаки под мощным давлением «союзников» были вынуждены объединиться с армией Деникина, только после этого «союзники» приступили к широкому снабжению объединенных сил685. Но это было лишь видимое единение. «Атаман Краснов согласился на подчинение Донской армии Деникину с оговоркой, что «конституция Всевеликого войска Донского не будет нарушена» и что «достояние Дона, вопросы о земле и недрах», а также «условия быта и службы Донской армии не будут затронуты». С уходом Краснова были сделаны некоторые уступки, но потом все осталось по-старому»686.
Действительно, настроения Дона и Кубани оставались сепаратистскими, Деникин вспоминал: «Донская армия представляла из себя нечто вроде иностранной союзной. Главнокомандующему она подчинялась только в оперативном отношении; на ее организацию, службу, быт не распространялось мое влияние. Я не ведал также назначением, лиц старшего командного состава, которое находилось всецело в руках донской власти... и никогда не мог быть уверенным, что предельное напряжение сил, средств и внимания обращено в том именно направлении, которое предуказано общей директивой...»687
Освободив свою территорию от большевиков, Кубанские и Донские казачьи части отказывались идти на Москву с добровольцами. В итоге, констатировал А. Деникин, «взаимоотношения, сложившиеся между властью Юга и Кубанью, вернее, правившей ею группой, я считаю одной из наиболее серьезных «внешних» причин неудачи движения. Ближайшими поводами для междоусобной борьбы... Внешне эта борьба преподносилась общественному мнению как противоположение «казачьего демократизма» «монархической реакции»; на самом деле она представляла поход кубанской самостийности против национальной России вообще. При этом кубанские самостийники вкладывали в свои отношения к нам столько нетерпимости и злобы, что чувства эти исключали объективную возможность соглашения и совершенно заслоняли собою стимулы борьбы с другим врагом — советской властью. Можно сказать, что со времени полного освобождения Кубанского края самостийные круги... все свои силы, всю свою энергию и кипучую деятельность направили исключительно в сторону «внутреннего врага», каким в глазах их была Добровольческая армия»688.
Казаки Дона и Кубани боролись не только против «белых» и «красных», но и между собой. Так, Дон был заинтересован во ввозе продуктов с Кубани, тогда как кубанские власти постоянно тормозили вывоз, предпочитая экспортировать свои излишки за границу. По словам А. Егорова: «На Кубани обстановка сложилась сложнее, чем на Дону, по причине особого экономического положения Кубани и ее федералистских стремлений. Оставаясь в глубоком тылу «вооруженных сил Юга России», Кубань оказалась в особенно выгодном положении по части использования своих сельскохозяйственных богатств, чем и не замедлила воспользоваться, установив у себя хлебную монополию и регистрацию вывоза товаров. Позднее был выставлен принцип ввоза эквивалентов, то есть требование, чтобы ни один фунт товаров не вывозился из области без возмещения товарами, в которых нуждается ее население. Таким образом, создалась политика экономического сепаратизма, которая встала в резкое противоречие с централизмом деникинской власти...»689 Для практической реализации своей политики кубанскими властями были выставлены специальные «пограничные рогатки»690.
«Парижская кубанская делегация при молчаливом соучастии правительства и законодательной Рады объявила об отторжении Кубанской области от России. Кубанские пограничные рогатки до крайности затрудняли торговый оборот и продовольственный вопрос Юга, в частности, душили голодом Черноморскую губернию...»691 «В своей книге «Деникинщина» Г. Покровский описывает, как, вследствие запрета продажи хлеба самостоятельными правительствами, на Кубани в 1919 г. имелось для вывоза свыше 100 млн. пудов пшеницы, 14 млн. пудов подсолнуха... и т.д., в то время как рядом расположенная Черноморская губерния голодала, так как Черноморская губерния не входила в состав Кубани...»692 В дальнейшем кубанское правительство сделало еще один шаг, ведущий к углублению раскола, — оно подчинило себе железные дороги, проходившие по территории края. «В итоге из Новороссийска в Ростов поезда проходили по территории трех суверенных государств с донскими и кубанскими таможнями»693.
Донских и кубанских казаков объединяло только одно — борьба против деникинской армии. Так, в январе к «французскому командованию в Одессе обратились представители Дона, Кубани, Белоруссии и Украины, с требованием организации федерации, без участия какой-либо центральной объединяющей верховной власти, ненужности единой армии; желательны краевые армейские образования... и указанием на невозможность наладить торговые отношения, «пока порты Черного моря находятся в руках сил, чуждых этим областям (то есть в руках Добровольческой армии)»694.
Но казаки были лишь частью проблемы. «В Крыму, — пишет Деникин, — мы столкнулись с менее серьезным вопросом — татарским. Там с приходом добровольцев воскресли враждебные русской национальной идее татарский парламент (курултай) и правительство (директория), в период немецкой оккупации стремившиеся к «восстановлению в Крыму татарского владычества»695. Да что татары, русские черноморские крестьяне стеной встали против Добровольческой армии за «свою крестьянскую власть». Их сход в апреле 1919 года единогласно вынес следующее постановление: «Крестьяне, не желая погибать на грузинском и большевистском фронтах, защищая интересы реакции, постановили: освободиться от Деникинского ига или же умереть здесь, у своих хат, защищая свою свободу»696. У белогвардейцев в буквальном смысле слова «земля горела под ногами», их все, абсолютно все воспринимали как оккупантов или пособников оккупантов.
Врангель позже, уже в Крыму, заявлял: «Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать... Политику завоевания России надо оставить... Ведь я же помню... Мы же чувствовали себя, как в завоеванном государстве... Так нельзя... Нельзя воевать со всем светом... Надо на кого-то опереться...»697 Юг России не был исключением, аналогичная ситуация складывалась и на Востоке, где после полугода правления Колчака против него восстала вся Сибирь. На русском Севере председатель Архангельского губернского земского собрания П. Скоморохов в феврале 1920 г., говорил, что после ухода интервентов «мы вновь оказались в завоеванной стране. Аресты, расстрелы, произвол — вот наши завоевания»698.
Отношения лидеров Белого движения с союзниками были еще более сложными. Их в полной мере характеризуют слова английского. генерала Э. Айронсайда: «...Миллер (глава белого Северного правительства) удивил меня своим высказыванием о единой и неделимой России, которую нужно восстановить в тех границах, которые существовали до подписания Брест-Литовского договора... Я заявил Миллеру, что русским следует признать независимость поляков, финнов, литовцев, латышей и эстонцев. По моему мнению, союзники никогда не согласятся на включение этих народов в состав любой будущей Российской империи, ия указал ему на то, что, если белые хотят наверняка разгромить красных, им следует добиваться помощи со стороны новых государств»699. Конфликт между лозунгом белого движения «Единой и неделимой России» и целями союзников был слишком очевиден. «Разве не могли они (союзные державы) сказать и Колчаку и Деникину: ни одного патрона до тех пор, пока вы не заключите соглашения с пограничными государствами и не признаете их независимость или их автономию?»700— сетовал Черчилль. Ллойд Джордж в мае 1919 утверждал: «Необходимо заставить все белые партии признать границы, установленные Лигой Наций, и оказывать помощь только в обмен на согласие признать независимость Прибалтики»701.
В августе 1919 г. в Ревеле глава британской военной миссии генерал Ф. Марч заявил: «Русские сами ни на чем между собой договориться не могут. Довольно слов, нужно дело!... Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной области России, не выходя из этой комнаты». Марч дал на это 45 минут, если правительство не будет образовано, «то всякая помощь со стороны союзников будет сейчас же прекращена». «Демократически избранное» новое «русское правительство» тотчас же утвердило решение о признании независимости Эстонии. Между тем участвовавшее во вторжении Юденича летом и осенью 1919 эстонское правительство неоднократно получало от Советской России предложение о признании независимости в обмен на прекращение враждебных действий, но эстонцы, стремясь создать свою Великую Эстонию, не торопились. С другой стороны, на Эстонию оказывалось мощное давление Антанты, которой было необходимо время, чтобы Колчак признал эту прибалтийскую страну раньше Советов. Бальфур полагал, что если эстонцы «договорятся с большевиками, то в дальнейшем не будет надежды на борьбу с большевизмом в данной области... Произойдет неизбежное крушение северо-западной русской армии»702. Колчак сопротивлялся и лишь в июне 1919 г. после ультиматума союзников703 был вынужден признать независимость Польши, автономию Финляндии, Прибалтики, Закаспия*, Кавказа, чей статус должна была установить Лига Наций704.
Но было уже поздно: сам Колчак был разбит, а северо-западную армию, как вспоминал Деникин: «...ждало позорное разоружение, концентрационные лагеря, физические лишения и моральные издевательства на территории Эстонской республики, которая 21 декабря 1919 года заключила перемирие и вслед за сим весьма выгодный для текущего момента мир с большевиками. Этому событию предшествовали непосредственно два официальных заявления союзных нам держав: Франции (Вертело) — о том, что Верховный Совет примет меры в отношении Эстонии, если она пойдет на мир с советской Россией, и Англии (Ллойда Джорджа), что держава эта не препятствует заключению мира...»705
На Кавказе Правительство горских народов (лезгин, черкес, ингушей, чеченцев, осетин и кабардинцев) в период немецкой оккупации поддерживало полный контакт с турками, а после окончания Первой мировой стало добиваться своего признания перед британским командованием. В ноябре англичане вступают в Закавказье, Азербайджан был объявлен британским генерал-губернаторством. Азербайджан во время Первой мировой войны, поддерживая идею панисламизма, открыто ставил ближайшей своей целью «присоединение родственного Дагестана»706. В июле 1919 года Азербайджан с согласия и при содействии англичан захватил Мугани с чисто русским населением... Стычка Добровольческой армии с англичанами произошла из-за Грозного и Баку с их нефтяными источниками. На всякий случай деникинцы его заняли, но британский
* В договоре, заключенном с Закаспийским правительством, которое традиционно «пригласило» англичан, говорилось, что «эта республика будет находиться под исключительным влиянием Англии и будет пользоваться такой же самостоятельностью, как африканские колонии Англии — Трансвааль и Оранжевая». (Бабаходжоев А.Х., Провал английской политики в Средней Азии и на Среднем Востоке. — М., 1962, с. 25.)
146
генерал Томсон заявил, что хозяевами Дагестана и Баку являются горское и азербайджанское правительства, и потребовал, чтобы «все русские войсковые части... очистили пределы Бакинского военного губернаторства. .. »707
Англичане при содействии белогвардейцев планировали назначить своего генерал-губернатора по управлению даже Черноморской губернией708. И эти планы не были полностью отвлеченными. Так, деникинский генерал Лукомский писал своему командующему: «Крайне желательно заинтересовать Англию в экономических предприятиях Черноморской губернии и Крыма путем предоставления концессий, что в значительной мере свяжет ее интересы с нашими и даст нам валюту...»709
На заявление армянского правительства «о стремлении Армении стать на путь полного соглашения с Добровольческой армией для воссоздания России генерал Ф. Уоккер заявил, что никакая агитация в пользу воссоединения Армении с Россией недопустима»710. «Союзники» точно так же, как и год назад немцы, разжигали национальную вражду на Кавказе, одновременно финансировали и поддерживали, как Деникина, так и сепаратистские Азербайджанское и Грузинское правительства. Например, когда 6-го февраля Добровольческая армия выбила грузин и захватила Сочи, министр грузинской республики Гегечкори заявил, что «сочинский округ занимался нами (грузинами) по соглашению и настоянию английского командования»*. Воронович приводил другой пример: «Вспыхнувшая в конце декабря армяно-грузинская война во многом обязана своим возникновением политике английского командования, рассчитывавшего обессилить грузин и сделать их более послушными указаниям английских генералов»711. По словам генерала Лукомского, создавалось впечатление, будто англичане пытаются создать буферную зону между Персией, Турцией и Россией712.
На Севере России в Карелии британский подполковник Вудс, которого именовали «карельским королем», организовал тайный съезд карел и провел резолюцию о независимости и самоопределении Карелии «под протекторатом англичан»713. Последние воспользовались формированием карелами вооруженного отряда для отражения агрессии белофиннов, объявив о создании карельского полка. «Вновь изобретенные карельские части были сформированы, обучены и вооружены англичанами весьма хорошо... Офицеры этих частей были почти целиком назначены из рядов английских войск... Окрепшие впоследствии части эти не хотели подчиняться русскому командованию»714. Правда, «попытки использовать карельских легионеров для борьбы с Красной Армией не имели успеха... Летом 1919 г. карельский полк был расформирован»715. Генерал В. Марушевский по поводу английской авантюры в Карелии писал: «Все горе наше на Севере, главным образом, состояло в том,
* Подчеркнуто А. С. Лукомским.

что сыны гордого Альбиона не могли себе представить русских иначе, чем в виде маленького, дикого племени индусов или малайцев, что ли. Этим сознанием своего великолепия так же страдали и все те приказчики из петроградских магазинов и мелкие служащие..., из которых британское военное министерство понаделало капитанов, майоров и даже полковников и богато снабдило ими Северный экспедиционный корпус»716.
У. Черчилль подводил итоги интервенции следующим образом: «интервенция дала еще и другой более практический результат: большевики в продолжение всего 1919 г. были поглощены этими столкновениями с Колчаком и Деникиным, и вся их энергия была, таким образом, направлена на внутреннюю борьбу. В силу этого все новые государства, лежащие вдоль западной границы России, получили передышку неоценимого значения. Колчак и Деникин и ближайшие сподвижники убиты или рассеяны. В России началась суровая, бесконечная зима нечеловеческих доктрин и сверхчеловеческой жестокости, а тем временем Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и, главным образом, Польша могли в течение 1919 г. организовываться в цивилизованные государства и создать сильные патриотически настроенные армии. К концу 1920 г. был образован «санитарный кордон» из живых национальных организаций, сильных и здоровых, который охраняет Европу от большевистской заразы...»717 Ллойд Джордж 29 ноября 1919 на Парижской конференции говорил более определенно, без ссылок на большевиков: «Объединенная Россия угрожает Европе — Грузия, Азербайджан, Бесарабия, Украина, Балтия, Финляндия, а по возможности и Сибирь должны быть независимы»718.
А вот как предвидел итоги интервенции еще до ее начала бывший министр Временного правительства генерал А. Верховский уже в марте 1918 г.: «Великая скорбь посетила родную землю. Обессиленная лежит Россия перед наглым, торжествующим врагом. Интеллигенция, рабочие, буржуазия и крестьянство — все классы, все партии России несут муку и позор поражения. Все лозунги провозглашены, все программы перепробованы, все партии были у власти, а страна все-таки разбита, унижена безмерно, отрезана от моря, поделена на части, и каждый, в ком бьется русское сердце, страдает без меры»719. Если отделение Польши было во многом объективным следствием развития ее взаимоотношений с Россией, то Финляндия и тем более Прибалтика были отторгнуты от России откровенно насильственным путем.
Планы интервенции отражали лишь вековые тенденции политики Великобритании и Франции. Англия активно боролась против выхода России к Балтийскому морю еще во времена Петра I. Затем вместе с Францией она с таким же ожесточением препятствовала выходу России в открытый океан через Черноморские проливы. С не меньшей энергией Англия блокировала попытки России выйти и в Тихий океан.
Своей политикой Англия и Франция преследовали цель сохранения своего морского господства. В 1918 г. за высадкой интервентов на побережье Белого и Черного морей последовало блокирование ими выхода из Балтийского моря. Таким образом, под англо-французский контроль попадала вся внешняя торговля России, она, по сути, превращалась в зависимую полуколонию. В полной мере эти планы реализовать не удалось, тем не менее Россия лишилась глубоководных незамерзающих портов в Балтийском море, береговая линия сократилась в несколько раз. Если учесть, что Черноморские проливы так же остались под контролем «союзников», на границе России и Европы был создан ряд буферных государств, а Россия была разорена войной и революцией, то цели войны «союзников» России против России можно было считать достигнутыми...
Позиция большевиков, признавших независимость Польши, Финляндии, Прибалтики, казалось бы полностью соответствовала интересам «союзников». Деникин по этому поводу упрекал русский народ в «органическом недостатке патриотизма» и обвинял большевиков в распродаже «...русских территориальных и материальных ценностей международным политическим ростовщикам...»720 Известный экономист Л. Кафенгауз клял большевиков за то, что они сдали Прибалтику721. Но ведь между тем сам Деникин, Колчак, Врангель... выступавшие за лозунг «Единой и неделимой», непосредственно получали помощь от тех самых «политических ростовщиков», они, по сути, были их наемниками. У. Черчилль писал: «Было бы ошибочно думать, что в течение всего этого года мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских. Напротив того, русские белогвардейцы сражались за наше дело. Эта истина станет неприятно чувствительной с того момента, как белые армии будут уничтожены и большевики установят свое господство на всем протяжении необъятной Российской империи...»122
Выдающийся философ Питирим Сорокин уже в первые дни интервенции потерял остатки иллюзий: «...Любим, любим мы фантазировать... Наиболее национальным произведением нашей литературы надо считать басню о мужике и зайце, пока мужик фантазировал заяц удрал и унес с собой все богатые фантазии мужика...»723 Фантазии эти касались надежд на благородство «союзников». П. Сорокин разъяснял свою мысль: «Японял всю тщету надежд на «союзников», эгоистичность их целей и безнадежность попыток военного подавления большевизма извне... Учиться у союзников и Запада нужно многому, но возлагать на них какие-либо надежды, а тем более жертвовать в связи с этими надеждами хотя бы одним человеком для их целей глупо. Только сила, одна сила, является языком, понятным в международных отношениях... Остальное — один «нас возвышающий обман», за который приходится дорого расплачиваться... Много чудесных иллюзий и окрыляющих фантазий исчезло у меня...»724 Уже после гражданской войны один из наиболее выдающихся военачальников Белой армии, генерал-лейтенант Я. Слащов-Крымский напишет статью о смысле борьбы белогвардейцев под названием: «Лозунги русского патриотизма на службе Франции»725. Лидер либеральной правой партий П. Милюков, опиравшийся на поддержку «союзников» для свершения революции, а затем призывавший их к интервенции в Россию, в октябре 1920 г. напишет: «Военная помощь иностранцев не только не достигла цели, но далее принесла вред: всегда и всюду иностранцы оказывались врагами не только большевизма, но и всего русского»726.
Никаких иллюзий в отношении целей «союзников» и «друзей» России не было уже тогда — создание буферного, санитарного кордона, отделяющего любую Россию, неважно — белую или красную; монархическую, демократическую или большевистскую, было для них в любом случае программой-минимум, попытка реализовать программу максимум — окончательного развала России — столкнулась с упрямым сопротивлением большевиков.
Борьба большевиков за сохранение России как единого государства, получила на Западе название «советского колониализма» или «большевистского империализма». Был ли другой выход? Либералы и псевдодемократы заявляют что да, нужно было предоставить право свободы выбора всем народам и национальностям. К чему бы это привело? — Распад единого экономического и политического пространства неизбежно привел бы к деградации абсолютного большинства народов, населявших Россию. Отрезанные от морей, находящиеся в крайне неблагоприятных климатических и географических условиях регионы были нежизнеспособны.
Например, с потерей европейских морских портов Россия утрачивала почти 80% всей своей внешней торговли. Только через Балтийские порты до войны осуществлялось 30% русского экспорта, из которого на прибалтийские порты приходилось — 75%, а на единственный оставшийся порт Петроград всего 25%727. Примечательно, что ни Польша, ни прибалтийские страны, находившиеся в самых выгодных географическо-экономических условиях, тем не менее вплоть до Второй мировой войны не достигли своего уровня промышленного развития, существовавшего к 1913 г., когда они находились в составе Российской империи. В то же время СССР увеличил свою индустриальную базу в несколько раз.
Распад означал конец русской цивилизации и русского народа. Ослабленные пограничные регионы Украины, Запада, Северо-Запада России, Северного Кавказа неизбежно были бы захвачены Великой Польшей, Великой Эстонией, Великой Финляндией, Великой Грузией и прочими великими... Наиболее «лакомые куски», например, на Черном, Северных и Дальневосточных морях превратились бы в протектораты других, еще более великих держав... Мало того, столкновение интересов почти всех вновь образовавшихся государств неизбежно приводило к крайне ожесточенным войнам между ними. Требования развала Российской империи на национальные образования в то время были чистой демагогией, на
правленной на уничтожение и деградацию большинства народов, населявших Россию. Русский и другие народы России пошли за большевиками не только из за «земли», они интуитивно отчаянно боролись за свое выживание. Это чувство можно назвать инстинктом коллективного самосохранения.
Брусилов вспоминал: «Наступила весна 1920 года. С юга стал наступать Врангель, поляки — с запада. Для меня было непостижимо, как русские белые генералы ведут свои войска заодно с поляками, как они не понимали, что поляки, завладев нашими западными губерниями, не отдадут их обратно без новой войны и кровопролития. Как они недопонимают, что большевизм пройдет, что это временная, тяжелая болезнь, наносная муть. И что поляки, желающие устроить свое царство по-своему, не задумаются обкромсать наши границы. Я думал, что, пока большевики стерегут наши бывшие границы, пока Красная Армия не пускает в бывшую Россию поляков, мне с ними по пути...»728
Великий князь Александр Михайлович, у которого более 20 родственников были убиты большевиками, тем не менее вставал на их защиту: «"По-видимому, "союзники" собираются превратить Россию в британскую колонию", — писал Троцкий в одной из своих прокламаций к Красной Армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Г. Детердингом или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфилда, британское министерство иностранных дел обнаруживало дерзкое намерение нанести России смертельный удар... Вершители европейских судеб, по-видимому, восхищались своею собственною изобретательностью: они надеялись одним ударом убить и большевиков, и возможность возрождения сильной России. Положение вождей Белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали... к священной борьбе против Советов, с другой стороны — на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи...»729 Александр Михайлович дополнял: «Бывшие российские либералы, обращенные материальными затруднениями в монархизм, заявили мне, что расценивают мое вмешательство как лишнее доказательство «сближения с большевиками». Скажи эти слова кто-либо иной, я бы взбесился, но брошенные кучкой болтунов, несущих прямую ответственность за крушение империи, они звучали комплиментом»730.
Большевики сохранили единое экономическое и политическое пространство России, при этом они выполнили свой лозунг о праве наций на самоопределение. Бывшая Российская империя превратилась в федерацию национальных образований, по смыслу близкому к швейцарским кантонам. Конечно, только что созданная федерация была еще далека от идеала, до него еще не созрела не только центральная власть, но и сами национальные территории. Но это был первый шаг в направлении выхода на эволюционный путь развития наций и объединявшего их государства.
Идеал государства, который преследовали большевики, раскрывают мысли Ф. Энгельса о самоуправлении: «Как следует организовать самоуправление и как можно обойтись без бюрократии, это показала и доказала нам Америка и Первая французская республика, а теперь еще показывают Канада, Австралия и другие английские колонии. И такое провинциальное (областное) и общинное самоуправление — гораздо более свободные учреждения, чем, напр., швейцарский федерализм». В соответствии с этим необходимо «полное самоуправление в провинции (губернии или области), уезде и общине через чиновников, избранных всеобщим избирательным правом; отмена всех местных и провинциальных властей, назначаемых государством»731. Для реализации этой программы необходимо было время, для эволюционного развития, созревания. Но России времени снова не дали...

Сравнения

Для сравнения сепаратистских процессов приведем показательный пример великобританской национальной политики в отношении Ирландии.
С началом Первой мировой войны английское правительство подписало акт о гомруле (самоуправлении) для Ирландии, который палата лордов отклоняла все предыдущие годы. Тем не менее ирландцы выступили за формирование своих национальных частей. Военное министерство предприняло все меры, чтобы подавить эти попытки. В конце 1916 г. в Ирландии вспыхнуло национально-освободительное восстание, которому немцы попытались оказать поддержку. Восстание было подавлено. «...Быстро последовали репрессии и казни, хотя и немногочисленные, но оставившие глубокий след»732.
Во время войны «на фронте служило 60 тыс. ирландских солдат, но зато 60 тыс. британских солдат несли гарнизонную службу в Ирландии...» На парламентских выборах 1918 т., — отмечал У.Черчилль, — «провалились все кандидаты, поддерживавшие дело союзников. Националистическая партия, в течение шестидесяти лет представлявшая ирландскую демократию, исчезла в одну ночь. Вместо них были избраны восемьдесят шинфейнеров, совершенно чуждых всем тем процессам ассимиляции... Шинфейнеры были проникнуты старой, унаследованной от прадедов ненавистью, первобытной и неумолимой...» По словам У.Черчилля, это была «...дикая и никем не руководимая шайка людей, ненавидящих Англию, которая будет подтачивать самые жизненные основы империи и вносить в нашу общественную жизнь озлобление, о котором мы не знали в течение целых поколений, пожалуй, в течение целых столетий». «За этими людьми (республиканцами), усиливая и пополняя число их сторонников и в то же время позоря этих последних, стоит большое число обычных грязных негодяев и разбойников, которые грабят, убивают, крадут ради своего личного обогащения или ради личной мести и создают беспорядок и хаос исключительно из любви к беспорядку и хаосу. Эти бандиты — ибо никаким другим именем нельзя их назвать — занимаются своей разрушительной деятельностью под прикрытием лозунга республики...»733
15 января 1919 г. конгресс шинфейнеров провозгласил Декларацию независимости. «Великобритания начала понимать, что в Южной Ирландии раздается страшный голос и что угрозы, которые он произносит, означают альтернативу «независимости или массового убийства»». В Ирландии действительно развернулась организованная кампания убийств судей, чинов полиции и солдат. «В течение 1920 г. кампания политических убийств в Ирландии росла и ширилась...»714 «Солдаты, товарищи которых были убиты, громили лавки и квартиры лиц, проживавших поблизости от места совершения преступления, и полиция сплошь и рядом сама прибегала к репрессиям по отношению к подозрительным лицам». «Политика «разрешенных репрессий» вступила в силу с января 1921 г. Вскоре оказалось, что она гораздо менее действенна, чем грубые, но своевременные меры специальных полицейских отрядов... Фактическое право британских отрядов направляться куда им угодно и делать все, что они считали нужным, — вспоминал У. Черчилль, — никогда не вызывало сколько-нибудь сильного противодействия»715.
«В начале лета 1921 г. стало ясно, что Великобритания стоит на распутье, — отмечал У. Черчилль. — Альтернатива, стоявшая перед нами, была теперь совершенно ясна: «Или сокрушите их железом и беспощадным насилием, или дайте им то, чего они хотят»...736 Англия предоставила Южной Ирландии права ограниченного доминиона, после чего там вспыхнула гражданская война между сторонниками независимости Ирландии и проанглийской оппозицией. Английское правительство активно поддерживало своих сторонников, и республиканцы потерпели поражение. X. Планкетт позже писал Хаузу: «Ирландскую проблему разрешили настолько неправильным путем, что побили все рекорды английских грубых промахов»737. Южная Ирландия получила независимость только после Второй мировой войны в 1949 г. Северная Ирландия осталась провинцией Великобритании, превратившись в незаживающую кровоточащую «язву» английской национальной политики. 

Источник: Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое. Москва, Алгоритм, 2006 г., стр. 91-152