1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

Русский кредит плох по следующим причинам:

1) потому что в течение многих лет русское министерство финансов беспрерывно, не останавливаясь ни пред какими унижениями, искало денег по всему свету, и это в то время, когда страна в этих деньгах не нуждалась;

2) потому что, вследствие неумелости финансовой администрации, наша валютная система так построена и проведена, что не может не внушать самых серьезных опасений за прочность размена;

3) потому что наш Государственный Банк не способствовал развитию отечественной торговли, а являлся одним из самых серьезных тормозов к нему, и в тоже время, без всякой пользы для страны, безвозвратно поглотил огромные казенные суммы;

4) потому что наше железнодорожное дело поставлено так, что на много лет обеспечена его громадная убыточность;

5) потому что промышленность разорена постоянным вмешательством в её дела финансовой администрации;

6) потому что все дело русского кредита заграницей отдано в руки кучки дельцов, в расчет которых входит держать русский кредит в черном теле, так как только при таких условиях они могут собирать с России постоянную и богатую жатву. Все эти условия, без устранения которых невозможно изменение положения нашего кредита, создались главным образом в последнее перед войной десятилетие. Настоящая книга, составленная отчасти из русского (дополненного) перевода статей автора, уже напечатанных заграницей, представляет собою попытку выяснить указанные обстоятельства, поскольку это возможно сделать уже в настоящий момент, когда многие документы и материалы приходится все еще трактовать в качестве секретных актов.

Автору поневоле приходится здесь-же определить свое отношение к деятелю, имя которого очень часто будет встречаться на страницах его книги - к С.Ю Витте. Автор долго был не только сторонником, а почти поклонником С.Ю. Витте. Он был сторонником главного дела его финансовой политики - золотой валюты, которая, казалось ему, рано или поздно должна привести наш кредит к полной независимости от клики берлинских и парижских банкиров. Он был сторонником его железнодорожной политики, которая должна была сделать Русь проезжей, и послужить базисом к перестройке голодной крестьянской России в страну интенсивной сельскохозяйственной промышленности, опирающейся на свою-же промышленность металлургическую и горнозаводскую. Он был сторонником привлечения в Россию иностранных капиталов и не верил в крики о «распродаже России», потому что, думалось ему, труден первый шаг в деле, и не пройдет 5-10 лет, как на каждое иностранное промышленное предприятие у нас появятся два своих предприятия, а там мало-по-малу мы возьмем обратно в свои руки и то, что нам теперь приходится продавать иностранцам. Оправдывал он даже питейную реформу и создание винной монополии: государству нужны средства на предстоящие ему необычайно-крупные преобразования, и потому он оставался «сторонником quand memе» бывшего министра финансов.

Мало-по-малу, однако, по мере того, как автор получал возможность знакомиться с деятельностью С.Ю. Витте более детально, у него начали возникать сомнения, и притон самого серьезного для суждения о министре финансов свойства, а именно ему все более начало казаться, что техника операций С.Ю. Витте была недостаточно совершенна и в сущности вовсе не соответствовала тем колоссальным последствиям, ко-торы я должно было иметь каждое из предпринимаемых им важных государственных мероприятий. Автору все более и более стало казаться, что С.Ю. Витте вовсе не тот умудренный опытом государственный деятель, способный зорким оком охватывать всю сложную совокупность финансово-экономических явлений и умело направлять ее по своему усмотрению ко благу родной страны - таким автор его долгое время считал, и за ото пред ним преклонялся. Ему стало теперь все более казаться, что С.Ю. Витте - только мечтатель, в силу очень сложного стечения обстоятельств получивший в свое распоряжение колоссальные средства для воплощения своих фантазий в жизнь, н принявшийся за дело со всеми особенностями попадающего в такое исключительное положение мечтателя: широкие планы и полное неумение справиться с деталями их выполнения, вследствие чего часто результаты оказываются прямо противоположными ожиданиям; отсутствие твердой и определенной программы, и в виду этого необходимость часто перескакивать из одной крайности в другую: нежелание сознаться в своих неудачах, и вызываемая этим необходимость тратить колоссальные средства на скрывание этих неудач; неспособность справиться с технической стороной дела, отдающая мечтателя со всеми его претензиями на руководительство делами в руки более опытных и умелых дельцов, стригущих его себе на пользу и друзьям на удовольствие; и, как результат, полное расстройство дел и необходимость для его заместителей начинать все сызнова и пытаться спасти то, что можно спасти- Будущий историк нашего времени выяснит, как на фоне общего безлюдья последнего двадцатилетия могла взойти и занять первое место интересная и характерная фигура С.Ю. Витте, как сделала это история по отношению к другому великому финансисту - Джону Лоу, главное отличие которого от С.Ю. Витте заключалось, казалось автору, в том, что Лоу пришлось оперировать в менее богатой стране, и что крах его финансовых начинаний настал еще при его жизни. История редко способна оценить по заслугам финансиста, имевшего в своем распоряжении казну великого государства и умершего на чердаке: она любит в таких случаях повторять требование, чтобы врач сам исцелился…

Намеченные выше вопросы вполне определяют программу настоящей книги, хотя и не дают полного ответа на поставленный в заглавии книги вопрос во всем его объеме. Конечно, на состояние нашего кредита влияет и непозволительная для такой бедной страны, как наша, расточительность в государственных расходах, и, еще более, неупорядоченность всей государственной жизни. Но в настоящей книге автор хотел говорить только о тех недостатках, в исправление которых в ближайшеевремя он может верить, и не хотел мешать «легкой фантазии» с серьезным обсуждением действительных фактов, - фактов, достаточно важных, чтобы, сами по себе, оправдать их обсуждение.

ГЛАВА 1. Как мы занимали деньги?

Высшей своей точки достиг русский кредит к моменту выпуска 3,5% золотого займа 1894 г. При общем обилии денег па европейских рынках как на публику, так и на банкиров не могло не действовать и то положение, в котором тогда находились русские финансы. Огромные запасы золота, накопленные при И.А. Вышнеградском, и им-же достигнутое весьма значительное превышение доходов над расходами по государственному бюджету, умелая внешняя политика, результатом которой при укреплении франко-русского союза явилось и некоторое сближение е Германией, прекращение спекуляции с русским рублем и наконец созданная в последний перед этим год система правильного «воздействия» на прессу, -  не могли не создать весьма благоприятного отношения к русским бумагам на больших европейских рынках, и заем был реализован с громадным успехом.

Вскоре, однако, началось движение нашего кредита вниз, и, знакомясь с историей наших финансов в это знаменательное десятилетие, мы с изумлением видим, как министерство не только не пыталось с этим движением бороться, но, конечно, бессознательно, в силу одного неведения, всячески ему способствовало, и наконец довело дело до того положения, в котором застала нас японо-русская война.

Падение нашего кредита началось давно, и было вызвано сложным комплексом обстоятельств, выяснению которых посвящена вся эта книга. Во всяком случае уже осенью 1898 г. (Дело кредит. канц. 1898 г. № 46) корреспондент Министерства Финансов банкирский дом Мендельсон и К° в Берлине жаловался министерству на то, что размещение порученных ему министерством бумаг идет весьма туго, и в виду этого советовал воздержаться от новых кредитных операций.

Россия была вполне в состоянии выждать улучшения положения вещей на денежном рынке и некоторого изменения отношений к русским бумагам, Она располагала колоссальным золотым фондом (около миллиарда рублей), текущий счет Департамента Государственного Казначейства на 1 января 1899 г. равнялся 292,3 млн. р., государственные доходы, под влиянием страшного нажатия податного винта, росли несравненно скорее расходов. Несмотря на это, министерство финансов не послушалось преподанного ему из Берлина благого совета, и все-таки попыталось найти деньги на германском рынке. Такому крупному клиенту, каким была Россия в 1898-9 гг., когда он просит денег, прямо не отказывают, потому что в высшем биржевом и банковом мире умеют входить в положение людей и облекать даже отказ в такую форму, что его можно, при желании, принять за согласие. В силу этого и нашему министерству были предложены conditions de refus: 94% за 4% заем в то время как 4% рента котировалась выше 100% (Дело кред. канц. 1899 г. № 22), да и на этих условиях, судя по общему тону письма, министерство все-таки не могло быть вполне уверено, что ему деньги дадут. Волей-неволей пришлось отказаться, а деньги - не России, а министерству финансов - были нужны, и жестоко нужны - на борьбу с кризисом, па миллионные ссуды, безвозвратные и безнадежные, промышленным предприятиям, на инфляционистскую политику на окраинах и т.д. И министерство финансов пошло по тому пути, по которому всегда идут начинающие зарываться спекулянты.

В медовый месяц своей деятельности, пока существует вера в его платежеспособность, спекулянт кредитуется только у первоклассных фирм, да и там старается не исчерпывать своего кредита. Затем дела принимают несколько тревожный характер, первоклассные фирмы начинают задумываться и под благовидными предлогами сжимать кредиты, и бедному спекулянту, которому деньги всегда нужны, приходится искать новых способов для их нахождения, и прежде всего, прибегать к услугам посредников-комиссионеров. Условия кредита пока мало изменяются, но публика, с которою ему приходится иметь связи, становится уже сортом похуже - дело явно идет на урон.

На новые пути обратилось и министерство финансов в 1899 г., поручив Мендельсону в Берлине (дело кредит. канц. 1899 г. № 53) позондировать почву в Лондоне. Это поручение было выполнено им «с полным успехом», и банкирский дом Генри Шрёдер и К° в Лондоне согласился взять, на довольно выгодных для себя условиях, русский заем на сумму около 1600000 р. В этой истории каждая черта останавливает на себе внимание, показывая поразительную дезорганизацию нашего финансового управления того времени и полное непонимание основных задач охраны кредитного престижа государства. Министерство финансов Российской Империи живет как-бы в какой-то Абиссинии. У него есть, слава Богу, связи с финансовыми кругами Берлина; говорят, что были в то время у него, через Ротштейна, знакомства и в Париже, но уже для того, чтобы переговорить о делах в Лондоне, официальных путей не нашлось, и пришлось обращаться к дружеским услугам того самого Мендельсона, который советовал воздержаться от каких бы то ни было кредитных операций. Нетрудно себе представить, каково могли быть после этого уважение к русскому кредиту, хотя бы у того же Мендельсона, когда ему прямо доказали, что на него у нас только и есть надежда и что деньги нам нужны до зарезу.

Еще более характерна сумма займа - 4600000 р. Наш действительный расходный бюджет (не считая оборотных сумм) был в это время около 1200 млн. р. в год, т.е. около 3,3 млн. в день. Следовательно, после крупного унижения мы в конце концов получили из Лондона сумму, равную приблизительно расходам государства в течение 35 часов! Иными словами, сводя дело к обыкновенному человеческому обиходу купца, мы прежде брали крупные суммы на дело, а теперь низко поклонились и «перехватили» деньжонок на обед и на прачку. Министерство финансов не понимало, по-видимому, как роняют наш кредит такие операции на новом рынке, и притом рынке, привыкшем оперировать особенно крупными суммами; наоборот, оно настолько гордилось своей победой, что нашло возможность в особом всеподданнейшем докладе (благоразумно неопубликованном - дело кред. канц. 1899 г. № 41) похвастаться «высотою русского кредита».

Дальше хуже - сперва солидные кредитные фирмы заменяются комиссионерами вообще, затем начинает портиться и состав комиссионеров.

Переговоры с английским рынком велись хотя и не непосредственно, но все же через крупный банкирский дом, издавна состоявший в деловых сношениях с нашим министерством финансов. В роли комиссионера для переговоров с американскими банкирами выступило русское отделение общества страхований жизни «Нью-Йорк», учреждение само по себе вполне почтенное, но ни до американскому, ни по русскому своему уставу до государственных кредитных операций касательства не имеющее (дело кредитной канц. 1899 г. № 26). Соответственно ухудшились и условия займа, причем в основу переговоров американцы положили требование - денег по займу не давать, а оставить их у себя в уплату за русские заказы (Дело кред- канц. отд. II. ст. I, № 412 за 1899 г.). В это же время министр финансов представил на Высочайшее благоусмотрение доклад, в котором находил возможным предоставить 90 млн. р. на усиление русского флота. Министр за этот доклад получил Высочайший рескрипт, а заказы были отданы в Америку, так что есть полное основание предполагать, что, если бы не соображения «внутренней» петербургской политики, вполне можно было бы избежать одной из наименее славных страниц в истории русских финансов. Мы называем так эту сделку потому, что давно уже великим державам не приходилось через случайных комиссионеров выпрашивать согласия промышленных фирм принять заказы с оплатой их не наличными деньгами, а государственными бумагами; а ведь к этому в сущности и сводилась «блестящая» американская кредитная операции. Как такой способ расплаты повлиял на цену построенных в Америке боевых судов, могли бы кое-что рассказать наши морские специалисты…

Таким образом в то время, когда государству деньги нужны не были, в заграничных финансовых кругах установился взгляд, что русская финансовая администрация только и делает, что охотится за чужими деньгами, причем не останавливается ни пред незначительностью предлагаемой суммы, ни пред тяжестью условий, на которых деньги можно получить, пи пред путями удовлетворения своего «священного голода золота». И вот, как результат» такого воззрения, нас берут под опеку - начинается новая грустная страница в истории наших финансов.

В начале 1901 г. (дело кред. каиц. 1901 г. № 5) министерство финансов начало переговоры с бр. Ротшильдами в Париже о выпуске консолидированного железнодорожного займа, и фирма потребовала давно не применявшегося к первоклассным державам обязательства не выпускать никаких других займов стечение почти целого года. Скрепя сердце, министерство пошло и на это, хотя в то же время оно объяснило (см. всеподданнейший доклад министра финансов за 1902 г.), что в сущности деньги ему совсем нужны не были- Получалось таким образом странное положение: или министерство говорило неправду в своем всеподданнейшем докладе, и деньги ему нужны -были - но, если бы это было так, то пришлось бы допустить составление подложной росписи, т.е. высшее из государственных преступлений. Факты говорили, однако, за то, что роспись составлена в общем правильно, и утверждение министра финансов, что деньги ему не нужны, справедливо. Оставалось, следовательно, только одно объяснение, что министерство финансов занимает деньги не потому, что они ему нужны, а потому, что их дают - истинно лучшее основание для подъема государственного кредита заграницей.

Как ни оскорбительно было требование бр. Ротшильд не выпускать никаких займов до 1 марта 1902 г., министерство финансов как бы задалось целью доказать, что Ротшильды - люди умные и правильно поняли, с кем они имеют дело. Как рас 1 марта 1902 правительство объявило о выпуске нового государственного займа для реализации китайской контрибуции. Само собою напрашивалось поэтому предположение, что, если бы не предусмотрительно надетая Ротшильдом уздечка, новый заем появился бы далеко ранее - а ведь в сущности Россия и теперь не настолько нуждалась в деньгах, чтобы сознательно делать себя предметом насмешек на всех европейских биржах.

Мы по возможности избегали касаться второстепенных промахов в области управления русскими финансами, потому что, казалось нам, и порядок ведения наиболее крупных кредитных операций этого десятилетия достаточно характеризовал всю царившую в министерстве финансов систему. Но есть один случай, о котором вполне стоит рассказать, потому что, при всей его второстепенности, он является весьма типичным для всего этого периода.

Как только начали проводить Сибирскую железную дорогу, для всех стало ясным, что рано или поздно придется строить дорогу на соединение- Сибирской с Среднеазиатской, и в министерство финансов посыпались предложения от разных предпринимателей, которые министерство неизменно отклоняло до тех пор, пока в 1902 г. не появился в Европейской гостинице член британского парламента Фредерик Горнер. Отношения сразу изменились, произошел обмен визитов между избранником вольного английского народа и министром финансов Российской Империи, и в результате Фр. Горнер увез в Лондон официальное письмо министра финансов, в котором министр сообщал ему условия, на которых он соглашался дать ему концессию на постройку дороги стоимостью что-то более 200000000 р. Курьез во всей этой истории состоит в том, что в то самое время, когда Фр. Горнер получал от России концессию на сотни миллионов рублей, в Англии производилось следствие (и о нем много говорили в парламентских и деловых кругах Лондона) об этом самом господине за то, что, путешествуя по Швейцарии и Италии, он расплачивался в отелях чеками на банк, где у него более не было текущего счета. Наконец эта история, которую долго надеялись замять, попала в газеты, и тогда узнало о ней и русское министерство финансов. Само собою разумеется, что такое ведение финансов, при котором уличенный иностранный плутишка может получать концессии на сотни миллионов рублей гарантированного капитала, не может поднять кредита страны, так как нетрудно ведь вообразить, как исправно и прибыльно для казны велось бы дело под высоким руководством такого честного человека, как г. Фр. Горнер, и неослабным наблюдением такого осведомленного учреждения, как наше министерство финансов того времени.

Так был погублен русский государственный кредит.

ГЛАВА 2

Основой всей финансовой политики С.Ю. Витте явилась денежная реформа, и в истории этой реформы всего ярче сказались как хорошие, так и вредные стороны системы финансового управления последнего десятилетия.

Как теперь вполне точно известно, вопрос о введении размена на золото был окончательно решен еще И.А. Вышнеградским, который и выполнил самое важное условие для его правильного разрешения -  накопил огромный золотой фонд свыше полумиллиарда рублей, и вынес нарекания за все меры, которые пришлось для этого принять. С.Ю Витте принадлежит важная заслуга проведения проекта через дебри петербургских канцелярий, и решимость взять всю реформу на свою личную ответственность после того как стало очевидным, что Государственный Совет выскажется против неё. В этой стадии вопроса С.Ю. Витте выказал себя не только выдающимся дипломатом, но и человеком смелым, решительным и высоко-работоспособным. Иное приходится к сожалению сказать, когда мы обращаемся к проекту по существу, и разбираем его с более практической точки зрения - его приспособленности к живой жизни. Здесь мы видим ряд ошибок, свидетельствующих о непонимании техники денежного обращения и дилетантской конструкции новой денежной системы. В дальнейшем эти ошибки оказались, однако, роковыми. и привели наконец к существующему теперь положению дел., при котором русская денежная система является грубой аномалией в валютном мире, и, будучи в действительности одной из самых прочных, легко может оказаться несостоятельной при нервом же неблагоприятном стечении обстоятельств. Это звучит как парадокс, но разве не парадокс - вся система управления финансами в последнее пред войной десятилетие, и разве оставила эта система после себя хоть что-нибудь прочное кроме падения русского кредита и огромного увеличения русского государственного долга?

На первое место в числе технических ошибок, допущенных при созидании повой валютной системы, следует поставить решение, данное основному вопросу всякой валютной системы - о размере предельного законного выпуска непокрытых билетов. Непокрытый выпуск кредитных билетов предполагалось сперва определить в 50% до суммы одного миллиарда рублей, т. е. максимум в 500 миллионов рублей, но Государственный Совет, относившийся к денежной реформе вообще крайне не сочувственно, потребовал уменьшения этого количества до его теперешнего размера, т.е. до 50% от суммы до 600 млн. р., или максимум 300 млн. р. Министр финансов, который не стал считаться с мнением Государственного Совета вообще, и провел всю реформу вопреки наметившемуся в нем решению, по-видимому совершенно не понимал важности этого вопроса, и принял в данном случае поправку Государственного Совета -  если можно так выразиться из вежливости, желая мелкими уступками скрасить горечь разногласия по главному вопросу. Эта «уступчивость» министра финансов принесла, однако с 1896 г. весьма невкусные плоды. Если 300 млн. р. в непокрытых кредитных билетах и могли еще удовлетворять требованиям денежного оборота в 1896 г., то с тех пор государственный бюджет успел удвоиться, рельсовая сеть также, денежные обороты страны по меньшей мере удвоились (характерный пример: годовой оборот сумм по Государственному Банку только за последние 6 лет возрос с 97,6 миллиардов рублей в 1899 г. до 152,7 миллиардов рублей в 1905 г.), а потому должна была весьма значительно увеличиться и потребность в денежных знаках. Этому способствовало и то обстоятельство, что банковые учреждения в России имеются только в более значительных торговых центрах, пользуются их услугами только высшие классы делового мира, чековая циркуляция совершенно ничтожна, и потому огромнейшая часть всех расчетов производится наличными деньгами. Благодаря этому общая сумма денег, безвозвратно завязанных в оборотах внутри страны, колоссальна, и несомненно более чем вдвое превосходит непокрытый максимум в 600 млн. р. Эти завязанные в обороте суммы покрываются, следовательно, отчасти наличным золотом, а отчасти золотыми банкнотами, т. е. банкнотами, покрытыми золотом рубль за рубль. Против этого нельзя было бы ничего сказать, если бы таким образом был вполне насыщен денежный голод страны, и у государства был обеспечен постоянный приток нового золота. Тогда, по мере роста товарного богатства страны и её внутренних оборотов, в страну вливался бы и поток выражающих эти обороты денежных знаков. По вся беда в том, что в России положение было совершению иным: веси. рост торговли и промышленности страны происходил для удовлетворения потребностей внутреннего рынка, который готов был удовлетвориться любым хорошим денежным знаком, а министерство финансов с громадными расходами навязывало рынку лучшие денежные знаки чем ему нужно было.

Страна вполне готова была удовлетвориться банкнотами, которые стоили дешево, ее «заставили» взять золото, которое стоило дорого. Результат этого был таков: так как золото получалось главным образом путем займов из-за границы и стоило дорого, то его в распоряжении правительства было всегда мало, и становилось еще меньше от того, что рост денежных оборотов в стране понемногу выкачивал этот желтый металл из Государственного Банка.

До войны, пока займы были возможны и поступали почти целиком в торговый оборот (путем постройки железных дорог), такая политика, при всей её неразумности, была фактически возможна, а министерство финансов было в состоянии поддерживать установленную норму выпуска банкнот, и удовлетворять остальным нуждам страны выпусками золота. Но эта система подготовляла затруднения для правительства, и они в свое время естественно наступили. Война сократила возможность займов на промышленные дели, и этим впервые заставила правительство отступить от прежней его политики. Путь отступления был ему, однако, отрезан сделанной в свое время С.Ю. Витте ошибкой, и, вместо того чтобы увеличить размер непокрытых золотом билетов, правительство оказалось вынужденным увеличивать выпуски билетов, покрытых золотом, т. е. вместо того, чтобы лишить золотого покрытия те билеты, которые к размену никогда представлены быть не могут, оно вынуждено было ослабить золотое покрытие у билетов, которые легко могут быть представлены к размену.

По иронии судьбы тому же С.Ю. Витте, который создал денежную реформу с её сильными и слабыми сторонами, пришлось на практике нанести этой реформе и последний удар, причем, как это ни странно, он и в этот роковой для русского золотого обращения момент по-видимому не понял еще сделанных им 8 - 9 лет тому назад ошибок.

В последней четверти 1905 г. притока по займам не было, поступление государственных доходов вследствие революции было замедлено, и потому, в интересах сохранения золотой валюты, последней опоры нашего кредита в тот момент, желательна была возможная осторожность в производстве выдач и в усилении размаха денежных оборотов в стране. Между тем никогда со времен кризиса 1899 - 1901 гг. но открывал Государственный Банк так широко своих дверей крупным торгово-промышленным сферам, как именно в этот период: выдачи по учету были в октябре - 39.3 млн. р., в ноябре -74,5 млн. р., в декабре - 64,0 млн. р.; задолженность частных банков по переучету - на 1 ноября - 70,4 млн. р., на 1 декабря - 148,2 млн. р., на 1 января 1906 г. - 195,2 млн. р. и т. д. Результатом этого было то, что Государственный Банк остался без нормальных ресурсов, и оказался вынужденным с 17 декабря 1905 г., если не нарушить закон о денежном обращении, то во всяком случае значительно расшатать веру в твердость золотой валюты в то самое время, когда страна, благодаря прежней ошибке министра финансов, пользовалась непозволительной роскошью - иметь внутри принудительное обращение золота и золотых банкнот там, где с таким же удобством для населения могли еще на много сотен миллионов обращаться непокрытые кредитные билеты.

В общем русскую золотую валюту можно сравнить с нагруженной платформой.

К сожалению, однако, строившие эту платформу механики плохо представляли себе предстоящую ей работу и потому совершенно неправильно распределили в ней способность сопротивления: в средине, где нет никакого давления, способность сопротивления сделана колоссальная, а по краям, где давление возможно, способность сопротивления почти равна нулю. Результат тот, что, хотя платформа может выдержать 5 тонн, она начинает трещать при нагрузке на ней 2 тонн.

После сказанного становится ясной вторая важная ошибка, сделанная при проведении валютной реформы и дающая себя чувствовать теперь.

По проведении закона о денежном обращении, министерство финансов настойчиво стремилось ввести во внутренний оборот возможно большее количество золотой монеты, для чего, рядом с изъятием из обращения мелких кредитных билетов (в 1 р., 5 р. и 10 р.) была установлена обязательная выдача золотой монеты при всех платежах из банковских и казначейских касс. В общем, за время с 1897 по1903 гг., т- е. в течение 7 лет, было извлечено из оборота мелких кредитных билетов на сумму 432,5 млн. р., а за счет их не только сокращено бумажно-денежное обращение на 369 млн. р., но и усилено обращение билетов крупных достоинств (выпусками билетов 50 р. и 500 р. достоинства) на сумму 63,5 млн. р.

Таким образом из оборота были изъяты те именно билеты, которые всего менее предъявляются к размену, и которые обращаются в наиболее консервативной части населения, и заменены были билетами, которые всего легче попадают в размен. Крестьянство, мало образованное и плохо разбирающееся в надписях, предпочитает те деньги, к цвету и форме которых оно привыкло, ц боится новых денег, в ценности которых оно не уверено, и с которыми оно может быть введено в обман. Поэтому оно десять лет тому назад не хотело брать золотых монет, а затем первое время (в 1904 г.) подозрительно смотрело на вновь появившиеся рублевые и пяти рублевые бумажки, от которых оно успело уже отвыкнуть.

Иными словами, в период 1898-1908 гг. министерство финансов с громадными трудами и затратами постаралось закрыть народный рынок для своих собственных билетов, а так как все злые дела легко удаются, то удалось и это.

Есть, однако, еще одна ошибка, менее важная по своим последствиям, но весьма характерная для показания сумбурности всего технического построения денежной реформы 1897 г.

Всегда более озабоченное (а быть может и более осведомленное в этом направлении) стремлением благополучно полавировать в петербургской “внутренней” политике высших канцелярий, чем ясным сознанием технических требований своих мероприятий, министерство, как и в указанном уже выше случае, с готовностью приняло совет наших доморощенных биметаллистов, и одновременно с введением золотой валюты начеканило так называемого полноценного серебра почти на 200 млн. р. Для этого министерство финансов вынуждено было взять из золотого фонда, собранного путем страшного напряжения хозяйственных сил страны, около 150 млн. р. золота, которое готовы были принять везде, выслать его заграницу, там купить на него серебро, которого никто не хотел брать, и с громадными усилиями навязать его стране. Удалось это сделать весьма простым, но в то же время несколько грубым способом-путем изъятия из обращения кредитных билетов в один рубль. Таким образом были удовлетворены те влиятельные круги, которые защищали серебро в Петербурге, а как эта мера отразится на стране и её денежном обращении, министр финансов невидимому не понимал, а потому и не заботился. Между тем со времени усиленных выпусков мелких кредитных билетов положение получилось у нас совершенно ненормальное потому что одновременно в обращении оказались с одной стороны удобные и портативные кредитные билеты, а с другой - громоздкое серебро, ценность которого к тому же изо дня в день падает все более. Естественно поэтому ожидать, что мало-по-малу лучшие деньги (кредитные билеты) вытеснят из обращения худшие (серебряные рубли), которые прильют к кассам Государственного Банка, да там и останутся. Но 200000000 р. в серебряных рублях в действительности вряд ли стоят 150 млн. р., а если правительство попытается сбыть этот белый, никому более не нужный, металл, то оно только уронит его цену, и выручит еще меньше. Эта ошибка пока еще не дала себя чувствовать именно вследствие того консерватизма населения, на который мы указывали выше, и который заставляет держать худшие, но привычные, деньги предпочтительно пред лучшими, но новыми. Тем не менее в высших финансовых кругах заграницей уже считаются с тем, что и России придется платить за демонетизацию серебра.

Оглядывая всю денежную реформу, мы видим, что при её построении имелось главным образом в виду поставить высшие петербургские учреждения пред совершившимся фактом уже проведенной реформы, и значительно менее внимания обращалось на то, как привьется реформа в стране. Петербургский «внутренний» дипломат победил министра финансов, и результат такой «внутренней» победы не мог не оказаться плачевным для страны. Реформа была построена так, что, как бы ни изменились условия денежного обращения в стране и размеры её оборотов, законного пути для увеличения количества непокрытых кредитных билетов сохранено не было. Выпуски билетов и распределение их по достоинствам делались так, что облегчалась возможность прилива билетов в кассы банка для размена, а след., при первом благоприятном стечении обстоятельств, и возможность спекуляции на курс русского рубля. И, наконец, была совершена затрата 150 млн. р. на покупку серебра, присутствие которого могло только ослабить веру в прочность денежной реформы. С точки зрения валютной техники реформа была проведена по-детски, и нужна была только наличность благоприятной случайности, чтобы открылась игра на русский рубль.

Такою случайностью и была грозовая туча, появившаяся на политическом горизонте во второй половине 1903 г. Вследствие обострения политического положения на Дальнем Востоке курс нашей ренты на Западно-Европейских биржах начал падать, что вызвало прилив её к нам из-за. границы; несмотря на это, Государственный Банк продолжал свою борьбу за курс 99,5%, который был для него установлен в первой половине года, и слепо покупал ренту по этому курсу, который превышал заграничный курс на 2”, что вызвало естественный прилив ренты в Россию. Между тем политические осложнения на Дальнем Востоке усиливались, и курс на ренту заграницей продолжал понижаться, так что Банк поставлен был в необходимость покупать все большие и большие партии ренты. Такая политика Банка, требовавшая иммобилизации огромных, далеко превышавших его средства, капиталов, не могла конечно долго продолжаться, и Государственный Банк уже в январе 1904 г. вынужден был отказаться от искусственного поддержания курса на ренту, предоставив ее свободному биржевому обороту. Насколько установленная Банком цепа на ренту не соответствовала биржевой расценке этой бумаги, видно из того, что по прекращении покупки Банком ренты по этой цене (99,5%) курс её на бирже в несколько дней упал до 93%.

За границей прекрасно понимали, какой неблагодарной и опасной работой занималось русское финансовое ведомство накануне тяжелой и дорогой войны, но до тех пор, пока оставалось неясным, будет война или нет, игра на русскую валюту казалась слишком рискованной и мало обещающей. Поэтому до декабря репорт оставался на уровне довольно близком к нормальному за последние месяцы (около 175 млн. р.). Но с начала декабря все сомнения заграницей исчезли, и в тоже время наиболее близкие к нашему финансовому ведомству банкиры (а им всего более и открыта операция репорта") решили попытаться сыграть на наш рубль, и притом, как это делалось всегда, при содействии операции репорта, так любезно предоставленной им С.Ю. Витте (об этом будет сказано более подробно в последней главе). Цифры по репорту сразу возрастают - на 1 января 1901 г. до 218,1 млн. р., а на 1 февраля 1904 г. -  даже до 257,8 млн. р. К счастью для русского кредита, прекращение спекуляции на русский кредит со стороны финансового ведомства и такие простые меры как повышение комиссионного вознаграждения, но операции репорта в три месяца довели эту операцию до нормального размера в 166,3 млн. р. Сделано, однако, это было при В.Н. Коковцеве.

Вторая попытка, несравненно более удачная потому что формально она увенчалась успехом, была сделана в последней четверти 1905 г. Техника этой второй была изумительно проста. В течение трех месяцев было выдано по учету векселей, в ссуды банкам, и частным лицам под %% бумаги (т.е. в значительной мере на спекулятивные цели), около двухсот миллионов рублей, и в то же время выпущено 120 млн. р. новых кредитных билетов. Установленное законом равновесие между золотым обеспечением и выпуском кредитных билетов было, благодаря этому, нарушено, что и дало повод говорить, что формально с средины декабря у нас не было золотого обращения по закону 1897 г. В действительности, однако, здесь было только совершенно сознательное нарушение важнейшего для русского кредита закона со стороны министра финансов, находившегося под слишком сильным влиянием главы кабинета. И то поражение, которое полтора года тому назад не сумели нанести русскому кредиту иностранные спекулянты, теперь нанес ему, без особенного труда, глава русской исполнительной власти. Воистину, «неопытный» друг бывает иногда опаснее самого опытного врага.

С.Ю. Витте был творцом русской валютной системы, и он же, в самый тяжелый для неё момент, впервые довел ее до краха.

ГЛАВА 3. Государственный банк

Русский государственный банк является не только центральным и единственным эмиссионным банком страны, но и главным источником кредита для её торговли, промышленности и частных банков. Иначе, впрочем, и быть не может в стране, где важнейшие отрасли промышленности работают главным образом на казну, а банки (в значительной мере благодаря кредитной политике государства) лишены возможности в тяжелый момент пополнять свои кассы путем переучета векселей заграницей. К тому же министерство финансов все время ревниво охраняло свое кредитное верховенство, и всегда настойчиво отказывало в разрешении на открытие новых банков.

И вот, если можно сравнить устав банка с рулем корабля, то государственный банк, при всем его выдающемся значении, стал в последнее десятилетие в сущности ничем иным, как судном без руля и без ветрил, носящимся туда и сюда по оживленному экономическому морю, и от времени до времени таранящим то ту, то другую отрасль отечественной промышленности. Здесь мы вновь встречаемся с тем же явлением, которое мы наблюдали в предыдущей главе: высоко полезное государственное учреждение, которое могло бы стать важной опорою для развития экономических сил страны, стало исключительно вследствие технической неумелости высшей финансовой администрации одним из серьезнейших препятствий к этому развитию, и, в конце концов, привело к страшному потрясению как промышленность, так и кредит страны вообще.

До 1894 г. государственный банк жил по уставу 1860 г., выработанному в то время, когда в России не было еще крупной промышленности, почти не было железных дорог, а сельское хозяйство было целиком основано на даровом труде крепостных. Банк учитывал торговые векселя, выдавал ссуды под процентные бумаги, не знал почти никаких других коммерческих операций, и жил своей собственной жизнью, почти так же мало влияя на жизнь России, как если бы он был в Китае или Турции. В 1892 г., при начале попыток ускорить темп экономической жизни страны, естественно было обращено внимание и на государственный банк, и была, под председательством министра финансов С.Ю. Витте, учреждена комиссия, которая и занялась пересмотром устава банка. В основу легло положение: «предоставить торговле и промышленности вообще и сельскохозяйственной в особенности возможные облегчения в пользовании кредитом»[i]). Чтобы достигнуть этого, было предложено сделать главной задачей банка развитие так называемого предметного кредита, т. е. кредита на производство определенного рода (напр., кредит фабриканту на производство сапог - фабрикант не имеет нрава употребить полученные деньги ни на что кроме данного производства). Кроме стремления содействовать развитию промышленности, в этом заключалась еще и задняя мысль, которая красной чертой проходит во всей политике министра того времени, и которую для данного случая высказал проф. Антонович, впоследствии товарищ министра финансов: «положить в основание деятельности государственного банка такой прямо и непосредственно производительный кредит тем более необходимо, что, устроив его, государство получает возможность руководить всею деятельностью страны, направляя ее по своему усмотрению к достижению общегосударственных целей». В этом заключалась основная мысль - в руках государственного банка должна была сосредоточиться экономическая полиция государства. Мы не ставим высшей финансовой администрации того времени в укор, что она не знала того, что деятельность страны направляется слишком сложным комплексом явлений чисто мирового значения, и что не дело банка брать на себя роль экономического провидения, и по своему усмотрению бросать Россию из одной крайности в другую. Мечтатели редко сознают истинный размер своих сил, а разве не мечтой была попытка «руководить всею деятельностью страны, направляя ее по своему усмотрению к достижению общегосударственных целей»! Важнее было то, что в осуществлении этой задачи сказалось свойственное мечтателям неумение справиться с деталями, и вследствие этого стране, как мы увидим ниже, пришлось особенно дорого заплатить за «увлечение» высшего руководителя её финансов.

Преследуя такие цели, комиссия нашла, что банку не следует ограничиваться только банковыми функциями, а потому, по уставу 1894 г., банк должен был учитывать векселя товарные и для торгово-промышленных целей, давать ссуды под %% бумаги, товары и варранты, давать деньги на оборотные средства промышленникам; сельским хозяевам и ремесленникам (последним даже без реального обеспечения), выдавать ссуды на покупку сельскохозяйственных орудий и т. д. - одним словом, как формулировал задачи банка один из членов комиссии, давать деньги на всякое хорошее дело и под всякое обеспечение, вплоть до “валюты честности ума”, т. е. такого залога, которого у среднего человека или совсем нет, или которого слишком много. Все очевидно зависело от того философского взгляда на человеческую природу, которого будет держаться администрация, призванная вести дело по новому уставу. Окажутся во главе дела доверчивые Маниловы, видящие все окружающее в розовом свете, и готовые содействовать всяким прекрасным начинаниям вплоть до моста, с которого видно было бы Москву, и банковые операции разовьются и процветут. У угрюмых Собакевичей дело и при новом уставе пошло бы тихо, спокойно, но верно, потому что о какой же «валюте ума и честности» может быть речь для человека, по мнению которого во всей губернии один только порядочный человек и есть - прокурор, да и тот свинья.

Во всяком случае на осуществление его широких задач требовались и громадные средства в распоряжении банка, капитал же его был определен только в 50 млн. р. Устав банка не даст ответа на вопрос, откуда предполагалось взять остальные сотни миллионов, но чтение протоколов комиссии и журналов государственного совета говорят, что под новый дворец универсального кредита предполагалось подвести фундамент из печатной бумаги - неразменных бумажных денег.

Устав 1894 г., формально действующий и теперь, представлял собою грандиозную фантазию, которая не могла не разлететься при первом же столкновении с действительной жизнью, как это и случилось в ближайшие же годы.

Совокупность операций банка за последние 11 лет выражается следующими цифрами[ii]): (табл. 1.)

В интересах целости изложения мы рассматриваем историю государственного банка сперва за первый период - по 1903 год-время управления С.Ю. Витте, а затем отдельно за второй период – 1904-1906 г. - время войны и революции.

Кроме того, в виду исключительной важности учетной операции, мы даем за тот же период и цифры, специально относящиеся к ней: (Табл. 2.)

Таблица 1.

Выдано в течении года в млн. руб

1895

1896

1897

1898

1899

1900

1901

1902

1903

1904

По учету векселей и других срочных бумаг

508

565

494

516

732

796

853

793

856

805

По специальным текущим счетам, обеспеченным векселями

202

177

134

149

288

466

480

371

426

376

В ссуды под залог проц. бумаг

199

228

173

156

222

296

367

279

228

229

В ссуды под залог товаров и документов на товары

78

55

58

51

65

104

135

128

134

141

В ссуды промышленным предприятиям

17

19

15

13

34

59

77

64

64

54

Авансом железным дорогам

-

-

-

4

13

21

75

14

14

4

В ссуды сельским хозяевам и др. мелкие операции

47

33

22

15

13

13

13

16

22

26

1051

1081

897

907

1390

1759

2003

1668

1716

1633

Таблица 2.

Выдано в течении года в млн. руб

1895

1896

1897

1898

1899

1900

1901

1902

1903

1904

Учет и переучет векселей

501

556

485

501

744

789

845

787

848

798

Кредитование частных банков

286

348

252

293

553

815

883

671

724

686

Протестованные векселя за год

8

10

9

9

17

16

15

17

18

32

Средний размер затрат за год

185

183

153

134

180

211

233

218

127

211

Средний форб векселей ( в днях)

134

120

110

96

95

98

103

99

93

86

Среднее время от выдачи векселя до его учета ( в днях)

61

42

48

58

*)

*)

*)

*)

*)

*)

*)После 1868 г. отчеты банка об этой статье сведений больше не дают

Из этих таблиц можно видеть развитие. операции банка за весь этот период.

1894 год был в некотором роде lune de miel реформированного банка. Старые операции сильно возросли, новые сразу дали довольно крупные, цифры. Правда, в этом году устав банка только еще вводился, и новые операции появляются anticipando, и то только, главным образом, во второй половине года, по и за этот короткий срок успели обнаружиться типы в банковом венце из роз.

Уже в отчете[iii] за 1894 г. банк жалуется на то, что землевладельцы не пользуются кредитом банка для усиления своих оборотных средств, а просто тратят полученные средства на свою жизнь. Поэтому в 1895 г. банк обсуждает вопрос об учреждении местных агентов, которые следили бы за тем, как заемщики употребляют полученные от банка средства. Это было бы только развитием основной идеи финансовой администрации - возложения на банк функций экономической полиции, когда же этот курьезный проект пришлось отложить в сторону, банк решил das Kund mit dem Bade ausschutten, и понемногу свести всю операцию до минимума. Впрочем, это явилось задачей уже последующих годов.

С 1895 года, первого, в который все учреждения банка начали работать по новому уставу, началось и сокращение учетной операции вследствие непомерного роста протестов и массы злоупотреблений, потребовавших даже удаления управляющих некоторыми местными учреждениями банка. В том же 1895 г. банк отказывается и от приема векселей для торгово-промышленных целей, введению которых придавалось такое важное значение только годом раньше, и ограничивается одними товарными векселями, знакомыми ему еще по допотопному уставу 1860 г. По вопросу о ссудах ремесленникам и кустарям банк в 1895 г. нашел, что эта операция не имеет шансов на дальнейшее развитие, потому что она вообще не свойственна центральным банкам. Кредит на покупку сельскохозяйственных машин оказался поставленным совершенно неудачно, и у банка, по словам отчета, возникла «склонность поставить операцию в такие условия, при которых она вероятно сократится». Одним словом, финансовая администрация совершенно разочаровалась уже в своем уставе банка, и, не осмеливаясь открыть в этом признаться, в 1895 г. занимается главным образом изысканием способов возможно полнее возвратиться к существовавшему до 1894 г. положению.

Броненосец под названием «Государственный Банк», не давая ни одного сигнала о таком своем намерении, повернул на новый путь на загроможденном более мелкими судами море экономической жизни, я не мог не перевернуть кое-кого. Об одной из таких ненужных жертв рассказывает нам отчет банка за тот же 1895 г. «там, где банку пришлось оперировать с ссудами под сельскохозяйственные орудия, уже существовало много небольших фабрик и мастерских этого рода орудий. Начатая выдача ссуд сейчас же подала повод некоторым из них значительно увеличить производство, в полном сознании, что рынок для. них готов, и недоставало только наличных покупных средств». Когда банк совершенно неожиданно прекратил выдачу этих ссуд, предприниматели, имевшие право не ожидать столь резкой смены политики центрального кредитного учреждения страны, были разорены. Мы увидим далее, что таких жертв было много: это была первая половина платы за «мечтания» финансовой администрации, вторая половина может быть найдена в наших биржевых бюллетенях от сего дня.

В 1896 г. министерство финансов начинает открыто подготовлять введение золотой валюты, и политика банка еще раз соответственно меняется: на этот раз идеалом становится образование банкового портфеля с максимумом удобореализуемости и краткосрочности. Забыты старые (т. е. периода 1893-1894 гг.) намерения возможно облегчить стране пользование кредитом, и, наоборот, все делается так, чтобы обеспечить себе возможность в нужный для государства момент отобрать у торговых сфер все данные им в кредит деньги. Правда, банковая практика на Западе еще во время наполеоновских войн вполне установила абсолютную невозможность сделать это при ка-ких-бы то ни было обстоятельствах; теоретики банкового дела (напр. W. Bagehot, Lombard Str., ch. VII) утверждают, что «такое предположение вряд ли стоит и опровергать», но наша финансовая администрация, во первых, вряд ли знала об этом, а, во вторых, все последнее пред войной десятилетие жила в сущности на основании «предположений, которые вряд ли стоит опровергать», а потому не сделала исключений и в данном случае. Факты русской истории показали, как неосновательна была погоня за «удобореализуемостыо актива», которою так часто гордился министр финансов в Комитете Финансов и Государственном Совете. В 1899 г. начался кризис, и министр финансов вместо того, чтобы использовать «удобореализѵемость», увеличивает выдачи. В 1904 г. начинается воина, и эти выдачи едва удается сократит, не говоря уж об истребовании обратно прежде выданных денег. В 1905 г. разражается грозное революционное движение: тут-то, казалось бы, и вспомнить об «удобореализуемости» - и, такова ирония судьбы, при том- же С.Ю. Витте выдачи из Банка вновь достигают небывалого размера.

Впрочем, идея удобореализуемости актива если и свидетельствовала о слабом знакомстве с банковым делом нашей финансовой администрации, то в сущности была довольно безобидной фантазией, и не затрагивала прямых интересов публики.

Хуже было с вопросом о краткосрочности векселей. Как всякий деловой человек (кроме министра финансов того времени) знает, срок векселя определяется временем, которое покупателю товара нужно для его перепродажи, т. е. для того, чтобы товар доставить с фабрики на место, разложить, продать и получить с покупателей деньги. До тех пор, пока купец не получит денег со своих покупателей, ему нечем платить за взятый товар фабриканту. Поэтому средний срок векселя в стране определяется её торговыми обычаями, состоянием в ней путей сообщения, расположением торговых центров и т. д., а отнюдь не циркулярами центральных банков. Но проникнутый верою в свои права экономической полиции Банк не стал считаться с такими вещами как интересы страны, и с 1896 г. начал настойчиво требовать краткосрочных векселей; а так как таких векселей не было, то купцам пришлось выдерживать в своих несгораемых шкафах векселя до тех пор, пока они не окажутся подходящими под требования Банка. Последний столбец нашей второй таблицы показывает, каким насильственным образом создавалась краткосрочность портфеля Государственного Банка. Нельзя не обратить внимания и на тот упрощенный способ, которым финансовая администрация ускользала от возможности встретить критическую оценку своей деятельности: когда те или другие цифры слишком громко указывали на промах финансовой администрации, она переставала их представлять, и этим дело кончалось. Само собою разумеется, что мы здесь имеем в виду не опубликование цифр для всеобщего сведения, а представление сведений таким учреждением как Комитет Финансов и Государственный Совет, которые в министерство С.Ю. Витте очень часто получали сведения в приспособленной ad usum delphini форме. К этой-же мере прибегло министерство финансов и в данном случае, чтобы скрыть тот факт, что оно заставляло русскую торговлю в среднем треть срока векселя выдерживать его вне учета.

Незачем, конечно, говорить о том, как вредно отражалась эта политика на торговой жизни страны, а между тем, по крайней мере в период 1896-8 гг., она проводилась чрезвычайно энергично.

Но... день Немезиды был близок. В 1899 г. разразился промышленный кризис, который сразу выяснил, что почти вся промышленность, созданная в последние 6-7 лет, не имеет определенного рынка (если не считать казну) для сбыта её продуктов; что торговля (в силу политики Банка) не имеет правильного оборота капиталов, и что частные банки, которые никогда не были в таком подчинении у министра финансов, как именно при С.Ю. Витте, несмотря на это (или благодаря этому) настолько увлеклись грюндерскими операциями и игрою на бирже, что не только оказались не в состоянии помочь стране выйти из её затруднений, но сами стояли накануне краха. Все нужда-лис в деньгах, а те, кто не нуждался, тоже жаловались на всякий случай, потому что никто не знал, как далеко пойдет развитие промышленных затруднений.

Цифры за 1899-1901 гг. в первой таблице показывают, в какой мере Государственный Банк пришел на помощь пострадавшей от кризиса промышленности, но есть обстоятельства, которые только отчасти можно видеть из этой таблицы.

Когда начался кризис, выяснилось, что многие предприятия нуждаются в крупных ссудах в миллионы рублей, по уставу-же Банка ссуда промышленному предприятию не может превышать 500000 р. Был поэтому один только путь - изменить устав, но финансовая администрация по нему не пошла, и предпочла в каждом отдельном случае выдачи свыше 500000 р. испрашивать особое Высочайшее повеление на нарушение устава. Итак, огромные суммы, во всяком случае не менее 65-70 млн. р. были розданы уже пошатнувшимся предприятиям из Государственного Банка. Но в тоже время Банк стал выражать опасения, что владельцы предприятий без ближайшего надзора чиновников финансовой администрации не сумеют распорядиться данными им деньгами, и в правления предприятий, воспользовавшихся кредитом «на особых основаниях» (так называли противоуставные ссуды) были введены на нравах членов правлений чиновники Банка, финансовой администрации и разные просто полезные главе ведомства лица, вплоть до успешных публицистов из пользовавшихся влиянием в высших сферах консервативных органов. Здесь соединились два могучих мотива - стремление министерства финансов к установлению полицейского надзора на экономической почве и приятность для отдельных лиц получать сверх казенного жалования десятки тысяч рублей за «наблюдение» - и потому это нововведение сразу прочно укоренилось, и стало быстро разрастаться из месяца в месяц. Трудно себе представить весь вред, который принес русской промышленности этот институт экономической полиции министерства финансов. Назначаемые министром финансов лица почти без исключений были очень плохими дельцами, а предприятия, в которые они попадали, типичные дети эпохи грюндерства, требовали настоящих знатоков дела; вследствие этого положение становилось все хуже, полученная от Банка ссуда быстро растрачивалась, и предприятие с его «правительственными» директорами вновь оказывалось без денег, и, как водится, шло за ними к Банку. Теперь, однако, интересы предприятий пред Банком защищались их директорами, которые в тоже время были и чиновниками финансовой администрации, а потому только в особо-редких случаях ног последовать отказ в ссуде, и это повторялось до тех пор, пока предприятие или становилось несостоятельным, или попадало на вечное иждивение Банка. Сколько Банк потерял таким образом, определить трудно, но приблизительно известно, что во всяком случае не менее 50-55 млн. р., вероятно-же значительно более. Это еще одна, часть платы за «мечтания» министра финансов. Сколько было таким образом спасено предприятий, мы не знаем, как не знаем ни одного предприятия, в которое было-бы введены правительственные директора, и которое всё-таки стало-бы на ноги.

Хуже всего было однако то, что отчасти благодаря нахождению чиновников на службе предприятий, а отчасти и потому, что финансовая администрация хотела скорее получить обратно свои деньги, лучшие заказы казны шли преимущественно тем предприятиям, которые получили ссуды от Банка, так что здоровые предприятия, собственными силами пережившие кризис, оказались в несравненно худшем положении, чем задолженные, и вынуждены были на «железном съезде» в Петербурге ходатайствовать о прекращении выдачи противоуставных ссуд.

Многих изумляло резко-оппозиционное настроение промышленности, высказавшееся в ряде записок в январе и феврале 1905 г. Это настроение легче будет понять, если припомнить, что задолго до эпохи свобод промышленности приходилось созывать целые съезды, чтобы просить министра финансов не нарушать закона и не отдавать этим всей русской промышленности в руки кучки дельцов, неумелых, но юрких...

Результаты борьбы с кризисом были таковы: кризис получил затяжной характер, ряд частных предприятий оказался в весьма странных отношениях к казне, чиновники стали во главе важных промышленных дел и получили возможность портить их и мешать здоровым предприятиям в их борьбе за заказы; портфель Банка оказался переобремененным крайне трудно реализуемым материалом, и десятки миллионов казенных денег были потеряны навсегда.

Откуда-же брал Банк средства, на свои обширные операции? Собственного капитала в 50 млн. р. ему было безусловно недостаточно, вклады были и абсолютно невелики, и из года в год регулярно уменьшались; выпусков кредитных билетов, на которые возлагалась вся надежда при созидании устава Банка, как видно из предыдущей главы, тоже не было, и, следовательно, единственным источником являлись только средства казны.

Здесь, таким образом, начало объяснения того, ради чего русская финансовая администрация, не останавливаясь ни перед какими унижениями для государства, металась по всему свету в поисках за деньгами в то время, когда эти деньги не были нужны государству. Они нужны были ей, чтобы установить полицейское управление экономической жизнью страны, и чтобы, несмотря ни на какие затраты, покрывать свои ошибки в надежде на то, что они будут забыты прежде, чем придет день расчета. Таким образом значительные суммы были бесполезно затрачены, а еще большие, полученные за дорогую цену заграницей, столь-же бесполезно иммобилизованы, но честь ведомства и его главы была спасена.

Само собою разумеется, что опытные и превосходно во всем осведомленные банкиры европейских финансовых центров прекрасно видели и понимали, что у нас происходит, и, если и давали нам деньги, то ясно сознавая, что эти деньги будут растрачены совершенно бесполезно для страны. Мы далее увидим, как ловко они таким положением вещей воспользовались, но уже теперь мы не можем не отметить, что кредит явному расточителю никогда не оказывается на льготных основаниях, и что тот, кто не умеет выгодно тратить деньги, не умеет их и подучать. Почему, несмотря на все это, заграничные банковые сферы всегда превозносили С.Ю. Витте, мы попытаемся выяснить в последней главе этой книги.

О деятельности Государственного Банка в 1904 и 1905 гг. в печати появилось так мало сведений, а те. которые появились, основаны на столь неполных материалах (обыкновенно - балансах Банка), что мы считаем нелишним дать здесь-же небольшой обзор деятельности Банка и за эти два года, тем более, что последние два месяца 1905 г. едва не оказались роковыми для всего будущего русских финансов.

Вторая половина 1903 г. ознаменовалась фактическим отсутствием руководителя финансового ведомства, что было тем важнее, что за истекшие десять лет это ведомство было приучено руководиться не законом (с которым в важных случаях не считались) и не какой-нибудь определенной программой (её не было), а исключительно бурной волею его министра. Э.Д. Плеске, заменивший Витте, проработал около двух месяцев и, не успев еще войти в курс дела, заболел и ушел. П.М. Романов пробыл также недолго, и, не имея в виду оставаться министром финансов, тщательно старался не выходить из рамок «испр. об.»

О политике Банка можно поэтому говорить только со времени назначения на пост министра финансов В.В. Коковцева.

В феврале 1904 г. вопрос о финансовой политике правительства в связи с войной был предметом обсуждения секретного Комитета Финансов, который постановил ни в коем случае не прекращать размена банкнот на золото. В виду этого Банку было рекомендовано отнюдь не допускать развития спекуляции на повышение или понижение, но в то же время по возможности не стеснять здоровых торговых операций. Исследователь жизни Банка в первый год войны не найдет там никаких откровений в банковой науке, но задачу свою Банк исполнил в общем успешно.

Затраты на активные операции, по сравнению с 1908 г. выразились следующими суммами (в млн. рублей):

 

Касса

Вклады

в 1903г.

77,3

684,1

в 1904 г.

85,9

751,1

т. е. всего за год активные операции сократились на 73,4 млн. руб., причем из этих операций всего более сократилось учетная (в 1904 г. было учтено векселей на 566,6 млн. р., в 1903 г. на 630,6 млн. р.). В первые месяцы после объявления войны и в России, и заграницей на Банк усиленно нападали за сокращение его кредитов, и в особенности за повышение им учетных норм. Теперь ясно, однако, что эти нападки были совершенно неосновательны, и что, хотя Банк делал много ошибок в прошлом, этой ошибки он не сделал. Повышение учетных норм сводилось к тому, что тотчас по объявлении войны (31 янв. 1904 г.) Банк поднял учет на 1% и не изменял этой ставки до конца года. Не говоря уже о том, что при войне прежние ставки были несомненно слишком низки (4,5% для 3-х месячных векселей), Госуд. Банк имел пред собою пример несравненно более энергичных действий Английского Банка., который в 1899 г. поднял учет на 2,5% в период между 30 октября и 30 ноября. Несмотря на такое повышение учета и другие меры Банка, учет в феврале и апреле 1904 г. был выше чем в 1903 г. (58 и 50 млн. р., в 1904 г. и 47 и 43 млн. р., в 1903 г.) и резко сократился только во второй половине года, да и то не от чинимых Банком стеснений, а от того, что страна не нуждалась в деньгах.

Это неожиданное на первый взгляд явление заслуживает объяснения. Дело в том, что нормально наибольшее требование на деньги происходит в осенние и зимние месяцы, когда происходит ликвидация урожая. В 1901 г- ликвидация урожая сильно замедлилась вследствие неспособности дорог вывезти весь предложенный им хлеб. Правда, это повторяется ежегодно, но никогда залежи не достигали того колоссального размера (около 150000 вагонов), какого они достигли на занятых воинскими перевозками дорогах в 1904 г. Хлеб лежал и часто мок под дождем, страна страдала, но Банк тут ничем не мог помочь.

Важное затем влияние оказал и тот факт, что частные банки были переполнены деньгами:

Средние месячные остатки были (в млн. р.):

 

Касса

Вклады

в 1903г.

77,3

684,1

в 1904 г.

85,9

751,1

Дело доходило до того, что некоторые из солиднейших банков (напр. Волжско-Камский), за неимением на рынке первоклассных векселей, вынуждены были покупать для помещения средств серии (3,6%) Государственного Казначейства.

Таким образом 1905 год начался при подавленном настроении в торговом мире и при тенденции Банка к сокращению операций. С самого начала года к неблагоприятному для торговли влиянию войны присоединилось и влияние внутренней смуты, которая не могла не вызвать резкого ослабления торговых оборотов. Последствия этого были двоякого рода. С одной стороны, количество здоровых торговых сделок сократилось под влиянием общей неуверенности в том, что даст ближайшее будущее, и вместе с тем, как это всегда бывает при общем сокращении дел, понизилась общая кредитоспособность делового мира, так как те, кто был в состоянии платить при хорошем состоянии дел, перестали платить теперь. Соответственно с этим должны были сократить свои операции кредитные учреждения, и, конечно, прежде всего центральное кредитное учреждение страны - Государственный Банк.

С другой стороны, все те, чья кредитоспособность стала сомнительной и кому Банк начал отказывать в кредите, никак не могли помириться с таким взглядом на вещи, и громко роптали на то, что Банки, их не поддерживает в тяжелую для них минуту. Мы увидим далее, к чему все это привело.

Анализируя деятельность Банка в 1905 г., мы должны разбить ее на две части: с января по октябрь (управление Коковцева) и с конца октября по конец года (управление Шипова-Витте). В первой половине года операции были сокращены даже по сравнению с 1904 г., который, как мы видели, и сам не отличался лихорадочной деятельностью: по учету за это время было выдано в 1904 г, - 373,9 млн. р., а в 1905 г. - 483,5 млн. р., а по переучету средний остаток за этот период в 1904 г. - 46,1 млн. р., в 1905 г. - 44,3. По другим операциям отчет сведений о распределении выдач по месяцам не дает, но из еженедельных балансов видно, что столь-же сдержанно было и развитие других операций.

Благодаря этому торговля и, еще более, промышленность попали как-бы в тиски: с одной стороны, рабочие требуют увеличенной платы, должники не платят долгов, товары идут плохо, а с другой - Банк сдерживает кредит и не хочет давать деньги всякому приходящему. Естественно было нарождение недовольства в этих вообще лояльных сферах. Крупная торговля и промышленность начали объединяться в политические союзы с резко-оппозиционной окраской, и одна из этих организаций (контора железо-заводчиков) в 2 часа ночи с 18 на 19 октября 1905 г. (т.е. в день опубликования знаменитого манифеста) заявила гр. Витте: «мы не верим словам и поверим только делу. Дайте нам дело». «Дело» было им дано и промышленность перешла в Союз 17 Октября и еще более правые партии. Это знаменует, однако, второй период в жизни Банка в 1905 году, когда право распоряжения перешло в руки гг. Витте-Шипова.

Учет опять резко поднялся - за ноябрь и декабрь 1905 г. 138,5 млн. р. против 83,1 в 1904 г. и еще более увеличилось кредитование частных банков - на 1 декабря 148,2 млн. р. против 39,6 млн. р. на 1 декабря 1904 г., и на 1 января 1906 г – 196,2 млн. р. против 37,8 млн. р. на 1 января 1905 г. Резко увеличились выдачи и но остальным операциям, хотя в общем 1905 г. остался позади 1904 г. почти по всей линии, кроме ссуд под процентные бумаги, причем особенно развивалась, носящая несомненно спекулятивный характер и доступная главным образом для банков и наиболее крупных предприятий, операция ссуд по специальным текущим счетам, обеспеченным % бумагами, до которой выдано в течении года 368,2 млн. р. (в 1904 г - 192,2 млн. р.), и на 1 января 1906 г. образовался колоссальный балансовый остаток в 229,4 млн. р. (на 1 января 1905 г. – 80,6 млн. р.).

Характернее всего, однако, то, что в таком развитии операций, которое, как мы показали в предыдущей главе, поставило даже в опасность самый размен на золото, в сущности не было надобности. Банк указывал на то, что 1) промышленность была поставлена в тяжелое положение событиями последних месяцев и 2) что в конце года были сокращены заграничные кредиты частных банков. Первое в такой же мере может относиться ко всему году, что-же касается второго, то это указание фактически неверно. Дело в том, что все почти заграничные кредиты русских частных банков проходят через операцию «репорта» в Государственном Банке, и вот как раз за весь год максимум остатка по репорту приходится на 1 декабря 1905 г., т.е. в то самое время, когда частные банки шире всего пользовались заграничным кредитом, Государственный Банк усиленно поддерживал их, вследствие сокращения у них этих кредитов. Впасть в такую ошибку Банк не мог, н потому тут можно только, предполагать своеобразное do ut des на почве внутренней политики, а это, конечно, ничего общего с чистобанковым делом не имеет.

Правда, и в таком случае незачем давать почти заведомо неправильные объяснения...

Глава 4. Промышленные неудачи

Ошибки министерства финансов в области поощрения русской (преимущественно металлургической) промышленности привели последнюю к краху (этот термин кажется нам более точным, чем неопределенное слово «кризис» - с 1900 г. с достаточной полнотой выяснилось, что начавшийся тогда кризис имел фатальный исход). Этот крах слитком больно ударил массы людей по карману, чтобы они могли сидеть смирно и не поинтересоваться причинами постигшего их несчастья - а как только принялись за выяснение этих причин, тотчас-же обнаружилась и роль в этом крахе политики министерства финансов в период 1892-1899 и последующих годов. Если мы поэтому и останавливаемся еще всё-таки на так называемом промышленном кризисе; то вовсе не для того, чтобы сказать о нем что-либо новое, а исключительно для того, чтобы пополнить те факты, которые жестоко отразились, и продолжают отражаться, на отношении заграничных деловых сфер к нашему кредиту.

Среди способов подорвать доверие к платежеспособности России, если бы кто-нибудь захотел таковые изыскать, несомненно одним из наиболее действительных было-бы доказать, что, хоти в России и есть неисчерпаемые естественные богатства, в ней существует в тоже время и целый ряд таких причин, в силу которых предприниматель, достаточно неосторожный чтобы попытаться эти богатства разработать, может только разориться. Доказать это значило-бы не только отпугнуть от России промышленный капитал, но и нанести тяжелый удар её государственному кредиту, потому что кто-же станет давать деньги стране, естественные богатства которой обречены неопределенно-долгое время лежать втуне. Кроме того, невозможность здорового промышленного развития обрекает страну на экономическую зависимость от её более культурных соседей, делает её расчетный баланс пассивным, и, следовательно, в конце концов ставить страну перед фатальной необходимостью производить бесконечный ряд займов для того, чтобы платить проценты по своему долгу и сводить концы с концами: одним словом - знаменует собою несомненный крах в более или менее близком будущем.

Всего этого достигло министерство финансов в последнее пред войной десятилетие, не желая этого, до последнего момента не сознавая, куда оно ведет страну своей политикой, и, кажется, не поняв созданного им положения вещей и тогда, когда оно уже ни для кого не составляло секрета. К сожалению, истинные распорядители русских финансов того времени, имевшие свои sieges ociaux заграницей, превосходно учли положение и в свое время заставили Россию заплатить им за их прозорливость... Впрочем, мы забегаем в то, что составит предмет последней главы.

Южная промышленность[iv] выросла главным образом на иностранные капиталы, строили ее иностранные инженеры и по иностранным образцам. Из 18-20 доменных заводов русскими можно назвать лишь Сулиновский и два завода Брянского Общества, остальные - иностранные. И не заводы только строились иностранцами и по заграничным образцам: были случаи, когда заводы прямо покупались заграницей и целиком, со всем их устройством, перевозились в Россию (напр. трубопрокатный завод Никополь-Мариупольского общества).

Характерна была и самая система создания дела: предприниматели обыкновенно сперва обеспечивали себя заказом (чаще всего от казны) на несколько лет, и затем приступали к выпуску акций и к постройке завода. Но получить заказ для несуществующего еще завода мог далеко не всякий, а только тот, кто знал пути в темных коридорах министерства финансов и был угоден лицам, стоявшим во главе этого учреждения, а потому русская металлургическая промышленность в этот период находилась в сущности в руках кучки дельцов и комиссионеров высшего разбора, снимавших пенки со всех новых дел. Насколько крупные суммы приходилось тратить на «организационные расходы» видно хотя-бы из следующих примеров: основной капитал одной компании был определен в 5000000 фр., и сверх этого были выпущены 50000 дивидендных акций. Из всего этого капитала действительные акционеры получили обыкновенных акций на 1000000 фр., а 4000000 фр. обыкновенными акциями и все 50000 дивидендных акций ушли гг. посредникам. В другом случае при акционерном капитале в 8,5 млн. фр. посредники получили 7000000 фр. акциями, 2000000 фр. облигациями и 1000000 фр. наличными деньгами. Естественно было, что такие суммы платились за услуги более ценные, чем составление нехитрого бельгийского или французского акционерного устава. Как известно, неоднократно были случаи. когда прибыль от выполнения одного казенного заказа не только целиком окупала все затраты на сооружение завода, но и оставляла еще значительные суммы в чистую пользу предприятия.

Насколько высоки были в эго время доходы заводов, можно видеть хотя-бы из простого сопоставления цен: чугун, который в период 95-99 гг. не мог стоить заводам более 45 к. за пуд, продавался в Петербурге по ценам 90-98 к., в Одессе около 80 к., а на самых заводах от 65 до 75 к. за пуд, т. е. давал приблизительно 40-50% чистого барыша. К этой-же норме приближались и барыши на производстве рельсов, на которое распределение заказов для всех железных дорог было сосредоточено в министерстве финансов

Естественно, что такие барыши не могли не привлекать капиталов: в 1895 г. было открыто 7 металлургических заводов, в 1898 - 12, в 1900 - 16, в 1902 г. - 20, а так как основывались заводы не для работы на открытый рынок, а прежде всего для выполнения уже полученных от казны заказов по фантастическим ценам или в твёрдом расчете на такие заказы, во главе-же дела стояли чаще всего петербургские комиссионеры высшего полета, то постройка заводов велась не только расточительно, но и в высшей степени безобразно в техническом отношении, так что часто оказывалось необходимым перестраивать заводы почти немедленно по их возникновении. Менее всего об этом заботились основатели предприятий: русская казна должна была оплатить все их промахи и заплатить за их изучение России. И эта терпеливая казна, которая честно оплачивала все другие очень дорогие эксперименты своего полного энергии финансового • ведомства, платила и за эти дискредитировавшие ее на всех заграничных рынках опыты...

Мы видели уже в первой главе, как, начиная с 1899 г., готовность иностранных денежных рынков сменяется небывалой до тех нор сдержанностью, и если нам еще и удастся заключать займы, то только ценою больших унижений и на совершенно ничтожные суммы. Правда, это пока еще не мешает министерству финансов продолжать раздавать заводам выгодные казенные заказы, но вся беда была в том, что этого было безусловно недостаточно. Толчок, данный промышленности, был слишком силен, а министерство финансов, не желая сознаваться в своей ошибке, ничем не обнаруживало близости перемены своей политики. Заводы росли с всех сторон как грибы, и, оставаясь без казенных заказов, кидались на открытый рынок и жестоко понижали существующие на нём цены, делая невозможным дальнейшее существование и для тех предприятий, которые были основаны в надежде на высокие цены - расчет, который встречам как-бы поддержку в действиях министерства финансов.

С 1900 г. начинается ликвидация промышленных увлечений министерства финансов. Мы показали уже в предыдущей статье Государственном Банке, как все тоже стремление во что бы что ни стало не сознаваться в своих ошибках привело к тому, что министерство финансов затратило колоссальные суммы (в всяком случае не менее 50-55 млн. р.), и в результате добилось только того, что кризис получил затяжной характер и от результатов его стали страдать и те предприятия, которые собственными силами пережили тяжелый период 1899-1901 гг.

В сложной жизни современного государства нельзя разорить обширной отрасли промышленности без того, чтобы от этого разорения не пострадал еще кто-нибудь. Мы не возьмем здесь на себя тяжелой и неблагодарный задачи подсчитывать все жертвы политики министерства финансов за последнее пред войной десятилетие - наш синодик вышел-бы слишком длинным, и всё-таки неполным, - но есть одна жертва, о которой мы не можем не сказать хоть нескольких слов, эта жертва - железоделательная промышленность на Урале.

В 1901 г., в совещании под председательством В.И. Ковалевского, уральские заводчики заявили, что они никакого перепроизводства не замечают. Два года спустя железоделательная промышленность на Урале считала себя на пороге разорения. Вот печальная история этого события: „сокращение казенных заказов (говорит Л.М. Гольдмерштейн в своем докладе обществу для содействия русской промышленности и торговле - труды общества, ч. XXVIII, 1906 г. III отд., стр. 53) и кризис на Юге в то время как Урале прекрасно работал, естественно натолкнули южных заводчиков на мысль, что раз им пришлось лишиться казенных заказов, то только и остается, что перейти на народный рынок. Мне незачем, конечно, напоминать, что до кризиса Юг работал главным образом рельсы и скрепления, а также крупносортное железо, а Урал - мелкосортное и листовое, так что Юг не мешал Урал, а Урал н подавно Югу. Затеяв свой переход на работу для народного рынка, Юг начал с мелкосортного железа, производство которого, по чисто техническим причинам, легче было установить на приспособленных к прокатке рельс и балок металлургических заводах. До этого времени, однако, спрос на мелкосортное железо сполна удовлетворялся уральскими заводами, а потому, когда на рынок выступили заводы южные, несравненно более грандиозные по размерам и, как более новые, далеко лучше оборудованные в техническом отношении, предложение мелкосортного железа сразу далеко превысило вообще довольно ограниченный спрос на него, появилось перепроизводство, и цены быстро и резко упали, перейдя даже предел себе стоимости фабриканта. Тогда русские заводы сделали следующий шаг, и приступили к производству листового железа. И здесь произошло тоже что с мелкосортным железом, и уже в 1902 г. заводы принуждены были искать спасения в учреждении “Продамета”, т.е. в искусственном сокращении производства, возможность чего обусловливалась, конечно, только возобновлением с 1902 г. казенных и железнодорожных заказов.

До годов кризиса Юг не мешал Уралу, Урал Югу, но, когда Юг стал делать те же сорта железа, что и Урал, последний, конечно, не в состоянии был выдержать конкуренцию своего, поставленного в несравненно лучшие условия, противника, и в результате уже в 1903 г. те самые уральские заводчики, которые еще так недавно отрицали самое существование перепроизводства, объединились в синдикат для нормировки выработки металла и регулирования цен».

Так неумелая финансовая политика губит даже те отрасти промышленности, которых она не касается.

Глава 5. Наше финансовое порабощение

Нигде так на ценят успех, как в высшем финансовом мире, и в тоже время нигде так быстро не меняют свое мнение о человеке вообще и государственном деятеле в особенности, как в этом тесном круге людей, обо всем осведомленных и привыкших видеть, как вчерашний кумир, державший в своих руках судьбы целых стран, сегодня становится безвластным, иногда навсегда конченным человеком, с которым можно перестать считаться, хотя только вчера ему низко кланялись.

В этом своеобразном мире первые шаги С.Ю. Витте были встречены в высшей степени благосклонно, потому что начал он с очень удачного хода. Оставшаяся в биржевых легендах его победа над парижскими спекулянтами, желавшими сыграть на понижение русского рубля по случаю смерти Императора Александра III, была успехом, понимание которого было вполне доступно высшему финансовому миру, и была им оценена. Хорошее впечатление производила личность министра финансов, отсутствие внешней помпы, его доступность, готовность выслушивать возражения и даже свойственная ему деловая грубость, в которой, однако, не чувствовалось желание оскорбить. Наконец, хорошо влияло и то, что министр с первых же дней по вступлении его в исполнение своих обязанностей не жалел затрат на приобретение благосклонности прессы. Само собою разумеется, что банкир не мог следовать мнению газеты, потому что он совершенно точно знал, сколько должно было быть замочено за ту или другую статью, но в высших банковых сферах оценили уменье новой финансовой администрации организовать свою publicite - а надо отдать справедливость С.Ю. Витте -эта отрасль оставалась превосходно организованной во все время пребывания его на посту министра финансов, и пришла в полное расстройство только после его ухода.

Всего более, однако, привлекала в новом тогда министре финансов его, по-видимому, твердая решимость произвести широкие реформы во всех отраслях финансового управления. Положение для реформ было в то время исключительно благоприятное. Глубокий мир царствовал во всей Европе. Россия, незадолго пред тем закончившая свое сближение с Францией, заняла выдающуюся роль вершителя судеб европейской политики. Внутри страны потрясавшее ее 12-15 лет тому назад революционное движение было окончательно подавлено, и правительство было полновластно в стране. В области финансов усилиями Н.X. Бунге и И.А. Вышнеградского было несколько упорядочено податное дело, уничтожены дефициты по государственным бюджетам, и накоплен громадный золотой фонд; русский кредит заграницей стоял сравнительно очень высоко. Одним словом, это был один из тех моментов, которые редко (правильнее - никогда) повторяются в истории народов, когда не только необходимость реформ назрела, но уже готовы и средства для их проведения. И если тот счастливец, которому приходится приложить к ним свою руку, обладает простым пониманием положения и достаточными техническими познаниями, то события сами собою выносят его на своем гребне на высоту славы и передают его имя истории, как имя великого реформатора и благодетеля родной страны.

В таком положении был С.Ю. Витте, и заграницей, где положение вещей понимали далеко яснее чем в России, от него ожидали очень многого. Там не скрывали от себя, что реформы в России невозможны без очень крупных заемных операций на иностранных рынках, но в тоже время там видели, что правильно проведенные реформы сильно поднимут платежеспособность страны, и, следовательно, все те, кто, в особенности в первый период реформ, примут участие в связанных с ними кредитных операциях, не могут не заработать. Это была золотая пора престижа нашего министра финансов, когда международная Haute Banque заявляла, что она готова предоставить России на проведение её финансовых реформ 15 миллиардов франков в пятилетний срок. Это отношение к министерству С.Ю. Витте сказалось, напр., в выдающемся успехе заключенного через бр. Ротшильд займа в 1896 г., и можно с некоторым правом сказать, что в пределах Haute Banque С.Ю. Витте был в это время одной из самых популярных и влиятельных фигур.

Но по мере того, как время шло, отношение начало понемногу меняться. Глубоко опытные в валютных вопросах, банкиры не могли не видеть, какое широкое поле для игры против русского рубля откроет им со временем реформа денежного обращения в том виде, как она проводилась в России.

Участвуя в покупке серебра для русского правительства и получая за это свои комиссии, они не могли не видеть, что по существу вся эта операция является ничем не оправдываемым расточением народных средств, или, что еще более их поражало, денег, взятых у них же на далеко не легких условиях. Наконец, чем дальше, тем более слухов проникало заграницу о том, что развитие отечественной промышленности приняло в сущности в России характер раздачи лицам, умеющим найти ходы в министерстве финансов, заказов по фантастически высоким ценам, с оплатою этих заказов все из тех-же казенных средств.

Выяснялось за границей и то, что постройка новых железнодорожных линий сопряжена с колоссальными хищениями и бесконтрольной расточительностью, и заинтересованные в русских делах банкиры неоднократно созывали нечто вроде неофициальных съездов для уяснения себе характера русского железнодорожного строительства, причем на одном из этих съездов (в Париже) неофициально присутствовал даже бывший тогда директором департамента железнодорожных дел министерства финансов В.В. Максимов. Общее впечатление от всех этих слухов и фактов оставалось заграницей такое, что русский министр финансов не в состоянии справиться с принятыми им на себя сложными обязанностями по переустройству русской финансовой системы. Результатом этого было нежелание давать деньги России или стремление, когда эти деньги давались, возможно осторожнее и тверже охранить свои права от неожиданных мероприятий министра финансов, могущих повлиять на курс бумаг; как например можно указать на требование банкиров не выпускать втечете известного времени новых займов.

В тоже время банкирам приходилось считаться с тем весьма важным обстоятельством, что известное и понятное в Париже оставалось почти неизвестным в Петербурге, и что С.Ю. Витте был в это время в Невской столице несомненно одним из самых влиятельных людей. Все выгоды были поэтому за то, чтобы отнюдь не расшатывать этого влияния, а, наоборот сколько возможно его укрепитьно использовать. На возможность-же сделать это незаметно для самого С.Ю. Витте указывала выяснившаяся уже способность его не вникать в детали мероприятий, а ограничиваться только самыми общими чертами. Выполнение этого плана делает честь уму его автора - в Париже таковым называют одного, ныне покойного, петербургского банкового деятеля, в тоже время бывшего здесь неофициальным представителем одной из самых влиятельных парижских фирм.

Задача состояла в том, чтобы приобрести возможность в некотором роде держать в руках министра финансов угрозою репрессий по отношению к русскому кредиту и русской валюте в тот момент, когда эти основы финансового управления окажутся в опасности, а что такой момент близок, опытные банкиры, успевшие достаточно изучить систему управления нашими финансами в период 1893-1898 гг., не сомневались.

В виде пробного шара к установлению такой «тесной связи» между русскими и европейскими банкирами явилось предложение С.-Петербургского Международного Банка ввести при Государственном Банке невинную на вид операцию репорта. Невинными представлялись и её мотивы. Дело было, по объяснению С.-Петербургского Международного Банка, в том, что русская золотая валюта установилась еще так недавно, что русские банки, кредитуясь за границей, вынуждены страховать валюту (т. е. страховать себя на случай прекращения размена), а это значительно удорожает для них кредит. Вводя-же репортную операцию, Банк как-бы принимает на себя страхование валюты. Состоять эта операция должна была в следующем: когда русский банк заключает заём у заграничного, то последний вносит свое золото в Государственный Банк, а Государственный выдает русскому частному соответствующую сумму в кредитных билетах. Когда-же наступает срок платежа, русский частный банк возвращает Государственному кредитные билеты, а Государственный Банк заграничному - его золото.

Министр Финансов, не придавший этому проекту существенного значения, передал его на рассмотрение Совета Государственного Банка, который, в высшей степени тщательно рассмотрев проект, в марте 1899 г. единогласно высказался против него, по мотивам, из которых некоторые заслуживают глубокого внимания. Главные из этих мотивов следующие: 1) репортная операция не только не будет способствовать приливу золота в Россию, но может даже ослабить этот прилив, так как при существовавшем соотношении курсов, по которым Государственный Банк покупал золото в слитках и монете, с одной стороны, и заграничные тратты с другой, - для иностранных банкиров, желавших поместить в России свои капиталы, или произвести следуемые ей платежи, представлялось иногда выгодным отправлять к нам золото натурой, между тем как при введении репортной операций такие отправки уже не могли-бы иметь места; 2)операция эта привела-бы к увеличению золотой наличности Банка за границей, что вовсе нежелательно, так как и в то время (т.е. 1899 г.) эта наличность была уже весьма значительна, в случае-же увеличения её могли встретиться затруднения в помещении её у иностранных банкиров. В прекрасно мотивированном особом мнении член Совета Банка проф. И.И. Кауфман указывал еще на сложность юридических отношений, в которые попал бы Банк с введением этой операции и на те серьезные последствия, которые эта неясность его юридического положения может для него иметь, причем обращал особое внимание на то, что Банку придется иметь дело не с обыкновенными истцами, а с сильнейшими и опытнейшими банкирскими фирмами Западной Европы, умеющими как никто отстаивать свои интересы.

В конце концов, как мы сказали, Совет единогласно высказался против допущения репортных сделок в Государственном Банке, и С.Ю. Витте это постановление Совета Банка утвердил.

Во второй половине года начинается, однако, у нас промышленный кризис, и заключать займы становится решительно невозможным, и потому министру финансов, у которого главный нерв политики - заграничный кредит, очень и очень приходится считаться avec les bonnes graces фактических хозяев золотых рынков. К тому же происшедшее в это время некоторое охлаждение между министерством финансов и заграничным финансовым миром лишило министра финансов и той доли осведомленности о происходящем по ту сторону Вержболова, которую он имел прежде, и заставляло его нарываться иногда на крайне неприятные афронты, отнюдь не возвышавшие его престижа заграницей. Как на пример, можно указать на случай с Германским Имперским Банком. В сентябре 1899 года С.Ю. Витте (Дело кред. канц. 1899 г. отд. II, ст. I. № 56) предложил Германскому Имперскому Банку ссуду из Государственного Банка в 250 миллионов марок на 6 месяцев из 4% годовых, мотивируя такое предложение стремлением помочь Германскому Банку показать свой дисконт, чем мог бы воспользоваться затем и наш Государственный Банк. 23 октября 1899 г. президент Германского Имперского Банка ответил, что, глубоко ценя предложение русского правительства, Германский Имперский Банк не в состоянии принять его и вынужден предпочесть, чтобы нормальное состояние германского денежного рынка восстановилось само собою, одними собственными силами. Такого случая не могло бы быть, если бы министр финансов не жил в Петербурге, как на необитаемом острове, и имел возможность, прежде чем сделать предложение официально, частным образом выяснить, как к этому предложению отнесутся. Слишком ненормально для министра финансов великой державы предложить (не просить, а предложить!) деньги и, вместо изъявлений глубокой благодарности, получить отказ и маленький урок по политической экономии...

С 1900 г, начинается новый период в сношениях министра финансов с заграничными банкирами, когда они получают все, чего они прежде долго п безуспешно добивались. В числе таких уступокмелких, но характерных как показатель того, кто теперь был господином положения, можно назвать хотя бы принятую на себя русским правительством обязанность (в 1901 г.) платить по 10 сантимов за каждый обмененный купонный лист сверх обычного комиссионного вознаграждения за оплату купонов и вышедших в тираж облигаций, в чем прежде правительство неоднократно банкирам отказывало.

Несравненно важнее этой уступки была, однако, другая уступка министра финансов - введение в 1900 г. репортной операции Государственным Банком по простому распоряжению министра финансов, без нового рассмотрения вопроса в Совете Банка, в первое рассмотрение высказавшегося единогласно против этой операции. На 1 января 1901 г. баланс по репорту был 40,6 млн. р., на 1 января 1902 г. - 60,6 млн. р., на 1 января 1903 г. - 76,3 млн. р., на 1 января 1904 г. - 218,1 млн. р. (спекуляция на валюту по случаю политических осложнений на Дальнем Востоке), на 1 января 1905 г. -  146,8 млн. р., на 1 января 1906 г. - 129,4 млн. р. (сокращение кредитов по случаю опасений за прочность валюты).

Какой-же смысл имела для заграничных банкиров эта репортная операция?

Прежде всего она была чрезвычайно удобна в том отношении, что препятствовала сильному отливу золота с европейских рынков в Россию. Получая сравнительно высокий процент по своим активным операциям в России, русские частные банки могли и заграницей платить сравнительно дорого, а потому, если бы в России началось серьезное и твердое оживление торговли и промышленности, они были бы в состоянии извлечь из местного оборота и перевести в Россию очень крупные суммы, т. е. в сущности сделать то же самое, что так недавно сделала находящаяся в аналогичном положении Америка, и что она опять начинает делать как раз теперь на французском рынке. Но отлив золота повышает его цену на местном рынке; банкиру же, с его весьма краткосрочным активным портфелем, выгодно работать при возможно низких учетных ставках. В Америке нет ни такого учреждения, как наш Государственный Банк, ни такого министра финансов, как С.Ю. Витте, а потому туда приходится посылать золото, и из-за этого даже подымать дисконт на местном рынке; что же касается России, то тут выход даст придуманная банкирами специально на утешение нашего отечества репортная операция. Благодаря ей, золото не передается фактически банкирам-заемщикам, а сдается Государственному Банку по репорту и, благодаря этому, в значительнейшей своей части должно остаться заграницей, и притом - а это всего важнее - тем большая часть золота останется заграницей, чем более крупное развитие подучит операция репорта.

И действительно, вводя эту операцию, Государственный Банк становится в сущности кассиром по приему и выдаче золота для всех русских частных банков по их кредитным операциям на заграничных рынках. До тех пор, пока эти операции незначительны (напр., не превосходят 40-50 млн. р.), Государственный Банк может производить платежи из сумм, нормально (т. е, независимо от этой операции) имеющихся в его распоряжении заграницей, но когда операция переходить за сотню миллионов рублей, а иногда и далеко за две сотни (операция достигала 257,8 млн. р.), Банк вынужден держать заграницей чрезвычайно крупные суммы золота, тем более крупные, что репортная операция чрезвычайно подвижна, и движение сумм по ней в 20-30 млн. р. в месяц не может считаться ненормальным. Таким образом, благодаря этой операции, заграничный рынок получает возможность не расставаться со своим золотом, но фактически заставить Государственный Банк держать значительную его часть за границей, т. е. в сущности к услугам не русского, а заграничного рынка. В то самое время, когда Россия вела ожесточенную борьбу за желтый металл, не останавливаясь для этого даже перед разорением основного промысла народного хозяйства - земледелия, золото это было в действительности предоставлено в распоряжение не всегда искренно дружественных нам заграничных рынков. Такова быта первая выгода - конечно, не для нас - введения Государственным Банком репортной операции.

Была еще одна важная сторона репортной операции - возможность особой наживы все за счет того же многострадального нашего Государственного Банка. Как мы показали выше, Государственный Банк вынужден был держать значительную часть полученного им по репорту золота заграницей. Дальнейшее станет яснее, если мы возьмем какой-нибудь цифровой пример. На 1 декабря 1905 г. баланс по репорту равнялся 153,7 млн. р., а золота за границей было 213,9 млн. р. Предположим, что из этих сумм только 75 млн. р. держались для удовлетворения требований по репортной операции, - цифра, скорее ниже, чем выше действительной. Заграничные банкиры ссудили, следовательно, русским 153,7 млн. р., за которые получали с них - скажем для простоты - 5% годовых. Но у Государственного Банка нет своих касс заграницей, и потому принадлежащее ему там золото он вынужден держать у своих корреспондентов, т.е. в сущности тех же банкиров, которые кредитуют русские банки. Значит, давая русским банкам 153,7 млн. р. из 5%, заграничные банки оставляют у себя в действительности не менее 75 млн. р., которые числятся на текущем счете Государственного Банка и за которые он получает около 1% годовых. Выгода, между прочим, получается еще и от того, что банкиры получают свои 5% со дня заключения займа русскими банками до дня его погашения, тогда как проценты на текущий счет Государственного Банка начисляются с разными вычетами согласно правилам о preavis, отличающимся у некоторых банкиров (напр., Ротшильдов) крайней сложностью и невыгодностью для клиентов банка. Сводится вся эта операция к следующему простому расчету: за 150 млн. р. заграничные банки получают от русских (из 5% годовых) 7,5 млн. р., а за 75 млн. р. платят русскому Государственному Банку (из 1% годовых) 0,75 млн. р. Но так как фактически в распоряжение русского рынка поступает только 75 млн. р. (150 - 75), и фактически же русский рынок платит за них 6,75 млн. р. (7,5-0,75), то фактически, благодаря любезному содействию Государственного Банка, заграничные банкиры получают за свой капитал от русского рынка 9%. Нечего, конечно, говорить, что за возможность помещать под первоклассные обеспечения десятки миллионов рублей из такого процента стоит поработать, и даже, в случае надобности, повести «маленькую политику».

Было, однако, еще одно соображение и, быть может, самое ценное для заграничной Haute Finance в пользу введения репортных сделок - эта мера давала в их руки могучее оружие против русской золотой валюты, а, следовательно, и против русской финансовой администрации. В сложный и опасный для русского кредита момент заграничные банки вдруг закрывают кредиты русским банкам. Какие это может иметь последствия? Формально для русской валюты никаких. Русские банки возвратят Государственному Банку его кредитные билеты, а Государственный Банк возвратит золото заграничным банкам, и сделки будут ликвидированы, причем количество кредитных билетов уменьшится, настолько же, насколько уменьшится золотой фонд Банка. Но так произойдет только формально, а не в действительности. В действительности же министр финансов не может потребовать от частных банков сокращения их пассива на 100-150 млн. р., не вызвав этим жестокого потрясения всей торговой системы страны, и в особенности не может этого сделать в тревожный или почему-либо опасный момент. Кредиты частных банков Государственному придется, следовательно, оставить, а золото заграничным банкам возвратить, и таким образом, по воле иностранной Haute Finance, ослабить золотое обеcпечение кредитных билетов на сотню миллионов рублей, что, при техническом несовершенстве нашей денежной системы, может привести нас к открытому нарушению закона 29 Августа 1897 г., а от этого один шаг и до полного крушения нашей золотой валюты.

Таким образом, был сделан первый шаг к закрепощению русского кредита группою иностранных банкиров. Когда был сделан в этом направлении второй шаг и министерство финансов приняло на себя более или менее определенные обязательства по отношению к той или иной банковой группе - сказать трудно, потому что такие вещи подготовляются обыкновенно чрезвычайно осторожно и становятся заметными чаще всего только в тот момент, когда с ними приходится считаться как с уже совершившимся фактом.

Нельзя, кроме того, не отметить и того важного факта, что в руках автора не имеется в доказательство того, что он сейчас изложит, таких же безусловно твердых доказательств, как для всего того, что изложено выше. Правда, в своем изложении автор руководится рядом известных ему фактов и заявлений несомненных (для него) знатоков денежного рынка и его секретов. Правда, в распоряжении автора есть, ряд фактов, косвенно подтверждающих справедливость составившегося у него убеждения, но... при всем этом автор может смотреть на дальнейшее свое указание лишь как на передачу некоего on dit, не приглашая никого верить ему на слово, и надеясь только, что откровенное и ясное признание существования такого мнения в кругах, которые приходится считать осведомленными, поможет одному из двух: либо это мнение, изложенное в дальнейшем автором, будет опровергнуто, и никто, быть может, не будет так радоваться этому, как именно автор, считающий нашу свободу кредитных операций заграницей одним из важнейших факторов будущего экономического переустройства России. Либо это мнение будет проверено и признано в той или иной степени соответствующим действительности, и в таком случае будут приняты меры к освобождению русского кредита от зависимости, вреднее которой трудно себе что-нибудь и представить.

Только после такого предварительного замечания считает себя автор вправе перейти к изложению существующего положения вещей так, как оно ему представляется по разновременно и из разных источников собранным им сведениям.

С 1901 г. России деньги давать соглашались только в умеренном размере, и иногда требовали даже от неё обязательств втечете известного, и притом продолжительного, времени не заключать новых займов. Между тем, на иностранных рынках превосходно знали, с какой готовностью взяло бы министерство финансов деньги, если бы оно могло их получить. Под влиянием этого начинается короткая, но в высшей степени интересная и пока еще ждущая своего историка (автор надеется дат со временем краткий обзор этого периода) эпопея «выгодных» предложений промышленного капитала для эксплуатации русских концессий. Днепровские пороги, метрополитен в С.-Петербурге и Москве, железная дорога из Туркестана в Сибирь и т. п. предложения сыпались в министерство, как из рога изобилия, причем отличительную особенность этих предложений составляли их безусловная серьезность в том смысле, что заграницей действительно имелись деньги на осуществление концессии, если бы она была дарована на просимых, обыкновенно весьма тяжелых для казны условиях. Министерство финансов охотно рассматривало эти условия, и с радостью дало бы просимые концессии, если бы этому не мешали независящие от него обстоятельства. Не входя здесь в историю всех концессий, мы можем для примера указать, что дело дарования концессии на метрополитен в Петербурге и Москве сорвалось главным образом благодаря настойчивому противодействию бывшего тогда министром внутренних дел (и, прибавим, противником С.Ю. Витте) В.К. фон Плеве.

Во всяком случае, все эти просьбы о концессиях встречались вполне благосклонно и часто обсуждались очень детально с представителями иностранных капиталистов, которые, благодаря этому, вынуждены были держать наготове очень крупные капиталы и удерживать рынок от других помещений, между прочим и в русские фонды. Иными словами, незаметно для себя самого министр финансов конкурировал на мировом денежном рынке с самим собою.

Надо полагать, что это и заставило реализовавших наши займы банкиров протестовать, и с конца 1902 г. у министерства финансов замечается тенденция требовать от новых концессионеров, чтобы они, реализуя акции своими средствами, реализацию гарантированных облигаций производили через министерство финансов, т. е. через его банкиров. Это требование еще не ставилось пока вполне определенно, потому что ни одно предложение не вступило в оправдывающую такое требование стадию обсуждения, но министерство финансов не скрывало своего желания.

По-видимому, никаких нормальных обязательств в это время министерство финансов но отношению к иностранным банкирам на себя еще не приняло, но уже существовала достаточно подготовленная почва для соглашения в том смысле, что преимущественное право на совершение всех кредитных операций России за-границей предоставляется определенной группе банкиров, т. е. группе, имеющей во главе Мендельсона и К° в Берлине (представитель в С.-Петербурге Артур Фишель), Ротшильдов и Лионский Кредит в Париже (представитель в С.-Петербурге А.Ю. Ротштейн) и Липман. Розенталь и К° в Амстердаме.

Отставка министра финансов в августе 1903 г. надолго задержала дальнейшее развитие этого соглашения, и о нем почти ничего не слышно вплоть до октября 1905 г., и только тогда в Париже начинают вновь говорить о том, что право заключения займов для России предоставлено исключительно группе Лионского Кредита.

Нельзя не указать, между прочим, на то, что в краткий период возвращения к власти С.Ю. Витте после октябрьских дней произошел возврат и к концессионной лихорадке былых дней. Называвший себя представителем Рокфеллера, Уэнделл Джексон ходатайствовал о даровании ему концессии на сооружение Туркестано-Сибирской ж. д., с предоставлением в его исключительное распоряжение 50-верстной полосы вдоль всей линии дороги (2400 верст длины) и правительственной гарантии на капитал; предложение это рассматривалось в особо учрежденном комитете, под председательством С.Ю. Витте.

Другой американец, г. Норледж, также считавшийся в Петербурге представителем Рокфеллера, хлопотал о концессии на сооружение Черноморско-Балтийского канала, - и для этого предложения была учреждена особая комиссия при министерстве путей сообщения, и т.д. - всех предложений не перечислить.

В это же время все предложения займов настойчиво отклонялись почти без обсуждения условий, что только подтверждало и без того твердую в Париже и Берлине уверенность, что русское правительство обязалось известной всем банкирам группой не заключать займов помимо неё.

Таковы факты в подобающей им осторожной передаче, - теперь да позволено будет в нескольких словах остановиться на их внутреннем значении, предполагая всё-таки действительность существования соглашения (если не между официальным финансовым ведомством и банкирами, то между последними и лично тем или другим высоким лицом), устанавливающего для одной какой-нибудь группы банков особые права на участие в русских займах.

На первый взгляд, в таком соглашении ничего ни особенно необычного, ни, тем более, опасного нет. Вполне естественно и без всяких соглашений при новой кредитной операции прежде всего обращаться к тем банкам, которые уже много лет для нас работали и, так сказать, специализировались на русских бумагах. Но то, что естественно par force de raison, часто становится очень невыгодным, когда оно делается par raison de force, и этого особенно нельзя забывать в вопросах международного кредита. Положение министра финансов, который предлагает заем банкам, как выражение того, что он удовлетворен их деятельностью в прошлом, резко отлично от положения того же министра финансов, который не имеет права искать денег на мировом рынке до тех пор, пока он не получит отказа от группы банкиров-монополистов по делам кредита его страны-И не нужно быть, конечно, глубоким финансистом, чтобыпонять, что при таких условиях министру финансов фактически закрыты все пути, кроме обращения к банкирам-монополистам. В обыкновенное время он может выбирать тот рынок, который ему угодно выбрать, и часто бывает, что новая группа, прежде никаких дел с данной страной не имевшая, теперь готова поместить имеющиеся у неё свободные капиталы в бумаги данной страны. В таком случае, на рынке часто образуются самостоятельные и неожиданные комбинации, позволяющие реализовать заем, не затрагивая тех групп населения, которые обыкновенно покупают займы данной страны, т.е. не исчерпывая обычного рынка. Всякие такие комбинации, часто доступные опытным и свободным в своих действиях министрам финансов (ими, между прочим, широко воспользовались в последние годы японцы) чрезвычайно благотворно влияют на внешний кредит страны. Наоборот, давая те или другие преимущественные права одной какой-нибудь банкирской группе, министр финансов собственными усилиями помогает тому сплочению иностранных рынков против себя, с которым он в сущности должен всеми силами бороться. Чем более разъединен рынок, и чем более в нем независимых одна от другой групп, тем легче добиться такого соглашения двух или более групп с одной стороны, и такой конкуренции между рынками, которая дала бы министру финансов возможность реализовать нужный ему заем на наиболее для него выгодных условиях. Но как только одной какой-нибудь группе даются исключительные права, отдельному банку (или банковому комбайну), раз он хочет заняться займами данной страны, выгоднее примкнуть к привилегированной группе, потому что конкуренция с нею вряд ли может обещать особые выгоды, если принять во внимание её соединенные силы и, что всего важнее, явную привилегированность её положения у правительства делающей заем страны. Кроме того, и члены получившей привилегии группы не могут выступать отдельно, и потому там, где министр финансов мог бы свободно выбирать между несколькими претендентами, он вынужден принимать условия, диктуемые ему одним. Не принять этих условий он фактически тоже не может, потому что в мире кредита нет большей ошибки, как сделать, своим врагом того, кому сперва официально поручили защищать свои интересы. Цион или Парвус, как ни диаметрально противоположны исходные точки их борьбы против русского кредита, оба сходились в том отношении, что для них оставалось секретом все то, что хотел держать под секретом С.Ю. Витте. Поэтому банкиры, которые имели свои сведения о положении дел, на их книжки внимания не обращали, а публика если и читала, то в конце концов поступала не так, как она предполагала, а так, как ей советовали делать её банкиры и газеты. Но если бы против русских финансов выступил, напр., Лионский Кредит с его осведомленностью в русских делах и его связями в мире биржи и прессы, то это доставило бы министру финансов много неприятных минут. Кроме того, не надо забывать еще, что банки могут принять, опираясь на операцию репорта, и репрессивные меры по отношению к русской валюте.

С другой стороны, однако, предоставление монополии кредита определенной банковой группе предоставляет министру финансов и крупные удобства в двух, по крайней мере, направлениях. Во-первых, никто не убивает курицы, которая несет золотые яйца, а потому, взяв в руки кредит данной страны, банкиры - по крайней мере, до тех пор, пока со страны есть что взяты не дадут ей дойти до банкротства, и поддержат своим кредитом даже в самый тяжелый момент - на соответствующих условиях, конечно, как эго было сделано и по отношению к нам в период с октября 1905 г. по апрель 1906 г. При таком условии министр финансов может быть спокоен за то, что его друзья не дадут ему окончательно оскандалиться: правда, стране приходится довольно дорого платить за спокойствие, добытое таким путем.

Второе крупное удобство для министра финансов, вступившего в такое соглашение с банками, вряд-ля сознается им в тот момент, когда он в соглашение вступает, но быстро дает себя чувствовать затем. Банки поддерживают такого министра финансов всеми своими колоссальными связями в мире финансов и в дипломатических сферах, расхваливают его в своей прессе, и иногда, если министру финансов всё-таки приходится оставить свой пост, а его заместитель не желает признавать данных банкирам монопольных прав, ставят этому заместителю палки в колеса, и разъясняют urbi et orbi, как неудачно сделана замена, и как благоприятно встретила бы биржа и пресса возврат к власти прежнего главы финансового ведомства,

Действительно-ли дело дошло уже до этой стадии, автор всё-таки не решается утверждать, но что в предшествующее воине десятилетие наш кредит из совершенно самостоятельного стал в весьма значительной мере зависимым от доброй воли группы иностранных банкиров - показывают несомненные факты. Равно можно с правом утверждать, что эта зависимость, ослабевшая несколько в последующие два года, значительно возросла в полугодие, последовавшее за переходом власти к октябрьскому кабинету министров.

Выводы из предыдущего напрашиваются почти сами собою. Повторять их мы не будем, потому что это значило бы повторять наше введение, но мы думаем, что для читателя наша основная идея ясна и без этого. Кредит не может быть высок в стране, где финансовое ведомство в течение десяти лучших лет не сумело его оберечь от самых элементарных унижений; где Государственный Банк менял характер своей деятельности едва-ли не каждый год, и в конце концов разорил промышленность и отдал отдельные, крупные предприятия в руки совершенно неспособных для ведения таких дел чиновников; где денежное обращение построено и проведено так, что до крайности облегчена возможность игры на русский рубль, а русский рынок в значительной мере закрыт для русских же кредитных билетов; где важнейшие отрасли промышленности отдавались в руки кучки дельцов и комиссионеров; где вредные и признанные таковыми предложения заграничных банкиров проводятся в жизнь единовластным распоряжением министра финансов; где есть основания думать, что кредит страны отдан в монополию группе иностранных банкиров.

Автор глубоко уважает С.Ю. Витте, как государственного человека вообще, и как важнейшего деятеля в великом акте 17-го октября в особенности; но он не может скрыть от себя, что, как министр финансов, С.Ю. Витте принес стране колоссальный вред своим неумением справиться с легшими на него тяжелыми задачами. И автор полагает, что, поскольку падение русского кредита зависит от причин финансово-экономического характера вообще, эти причины следует искать прежде всего в ошибках управления финансами в последнее перед войной десятилетие.



[i]Все цитаты сделаны по подлинным (не опубликованным) журналам комиссии и государственного совета.

[ii]Мои цифры несколько отличаются, как по абсолютной величине. так и по своей группировке, от цифр отчетов банка, потому что мои цифры взяты из исправленных и проверенных данных как самого банка, так и государственного контроля. Разница, впрочем, весьма незначительна.

[iii]Говоря об отчете, мы имеем в виду не только цифровой отчет, публикуемый ко всеобщему сведению, но и негласные приложения к нему.

[iv]При составлении этого обзора мы. между прочим, пользовались превосходной статьей К.А. Пожиткова в Нар. Хоз. 1905 г. кн. 3

Источник: С.Ю.Витте и падение русского государственного кредита. Санкт-Петербург,  Издательство А.Л. Арабидзе, 1907 г.


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить