1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

В 1946 году исполнилось ровно 100 лет с момента публикации в России «Истории Русов». В США по этому поводу состоялось торжественное заседание украинской эмиграции, на котором этот первый ма­нифест малороссийского сепаратизма величался не иначе как «шедевром украинской историографии». И хо­тя к исторической науке «История Русов» не имеет абсолютно никакого отношения, вышеприведенная оценка по-своему верна.

Действительно, все, кто был причастен к созданию основ идеологии украинства в XIX в., испытали на себе могучее влияние этого анонимного пасквиля, со­стряпанного из курьезных, ничем не подтвержденных домыслов и циничной фальсификации исторических фактов. Ярким свидетельством завороженности «ук­раинцев» фантастическими россказнями «Истории Русов» служит творчество знаменитого Кобзаря: «Шевченко брал из «Истории Русое» целые картины и, в общем, ничто, кроме Библии, не имело такой силы над системой взглядов Шевченко, как «История Ру­сое»... Она господствовала над его мыслями своим ук­раинским автономизмом и казачьим республиканством эпохи декабристов»1.

Столь же заворожен ею был и Костомаров: идеи и дух «Истории Русов» пронизывают все его историче­ские работы, а его историософское кредо - «Кныгы буття украинського народу» - буквальный слепок с нее. Вдохновляла «История Русов» и П. Кулиша при написании «Истории украинского народа» и других русофобских сочинений. Дословным пересказом ее была «История Малороссии» М. Маркевича, ее же решающее влияние ощущается и в его «Украинских мелодиях»...

Шли годы. Развивалась историческая наука. Все оче­виднее становилась полная несостоятельность «Исто­рии Русов» как исторического сочинения, но влияние ее в среде «украинцев» не уменьшалось: она продолжала завораживать и новые поколения самостийников столь же сильно, как и их предшественников. XX век ситуа­ции не изменил.

«История Русов» была как-будто пророчеством о близком национальном возрождении Украины»2. «Ис­тория Русов» - это наиболее выдающееся произведение украинской национально-политической мысли конца XVIII столетия»2, «памятник украинской духовности, политического и исторического мышления»*. «Она дала картину исторического развития Украины с древней­ших времен до второй половины XVIII столетия», по­казала, «что Киевская Русь - это государственное создание именно украинского народа, что Русь - это Украина, а не Россия, ибо из русских земель в Русь входила только Новгородская земля»2...

Удивительно и необъяснимо. Даже странно, но... шедевр украинской историографии не знает (!) ни «украинцев», ни «украинского народа». Не знает да­же «Украины»! Более того, принципиально отверга­ет это название, усматривая в его использовании сле­пое следование «бесстыдным и злобным польским и литовским баснословцам», коими намеренно «выво­дится на сцену из Древней Руси или нынешней Мало­россии новая некая земля при Днепре, названная... Украиною»6.

С возмущением отвергая это польское наименование, анонимный автор «Истории Русов» как будто в пику будущим идеологам украинства повествует о «мужест­ве и предприимчивости народа Русского», «русских князьях», «воинстве русском», «письменах и грамоте русской», «Русской Церкви», а после воссоединения Малой России с Великой - об «армии соединенной Рос­сии», «войсках российских», «россиянах» и «России». Автор, правда, вводит в действие «малороссиян» и их антипода - «московцев», но ни «Украины», ни «украин­цев» в его «Истории» нет...

Этот воистину уникальный и загадочный изъян «Ис­тории Русов» составляет постоянную головную боль са­мостийников, особенно при необходимости цитирова­ния ее текста. Тому же В. Шевчуку в его восторженных хвалах непревзойденного украинского «шедевра» едва ли не в каждом фрагменте своей статьи пришлось при­бегать к корректировке и уточнению авторской терми­нологии («Русь- это Украина», «Украина (Русь)» и т.д.), а при непосредственном цитировании метить текст украинопреобразующими вставками - «и русаки ваши (то есть украинцы. - В.Ш.)»... «за кровь народа Русского (то есть украинского. - В.Ш.)»... - и так бессчетное число раз, с упорством и систематичностью дятла, долбящего дерево.

«Улучшение» шедевра - дело скверное, даже свято­татственное, тем более, когда приходится объяснять со­временным «украинцам» то необъяснимое упорство, с которым их пророк и предтеча упрямо называет их Рус­скими или малороссами, а край, в котором они живут, - Малой Россией. Специалист по «малороссизму»7 не без натуги снимает головоломную проблему, сославшись на... историческое невежество (!) творца «Истории Русов», который «анахронически полагает, что на­звание «Украина» присвоили нашей земле поляки... так как не владел достаточными историческими зна­ниями». (Не знал, например, что «название «анты» в переводе с санскрита означает: люди, которые живут у края, украинцы»*... Этот пример, по-видимому, дол­жен вызвать у читателя знакомый ассоциативный ряд: Овидий - «украинец», Колумб - тоже, а на Вене­ре государственный - «украинский язык»... обратив утверждения В.Ш. в аксиому, доказательств не тре­бующую.) Впрочем, каким именно образом почетное звание шедевра историографии можно сочетать с «не­достаточными историческими знаниями», восторжен­ный апологет «Истории Русов» не объясняет. Да, на­верное, перед ним как «украинцем» такой вопрос и не возникал. «Украинцы» возносят «Историю Русов» не за историческую правду (ее там нет), и не за литера­турные достоинства, более чем спорные, хотя и напи­сана она вполне добротным русским языком (на «мо- ву», кстати, ее перевели только в 1959 году, в Нью- Йорке, по той прозаической причине, что в момент написания украинского шедевра «украинского языка» просто не существовало)... Нет, возносят они «Исто­рию Русов» прежде всего за ту неиссякаемую, злоб­ную, кричащую ненависть к Русскому народу, рус­ской вере, русской культуре, русским порядкам, коей проникнуты каждая ее страница, каждая ее строчка, каждая ее буква.

Но не только русофобией затрагивает «История Русов» потаенные душевные струны всякого «украин­ца». Этот шедевр воинствующего невежества аккуму­лировал и впервые ясно выразил глубинную сущ­ность того политического явления, которое позже станет известно под именем «украинства», «само- стийничества», «малороссийского сепаратизма». «Ис­тория Русов» сформировала все основные постулаты украинской идеологии, причем в окончательной и не­изменной форме: прошедшие два столетия, несмотря на грандиозный размах теоретической деятельности самостийников, ровным счетом ничего к ним не доба­вили и ни на йоту их не изменили. И в этой неизмен­ности и догматичности - непреходящее значение «Ис­тории Русов» для «украинцев», объяснение неуми­рающего их к ней интереса и неуемных восторженных похвал в ее адрес.

Как всякое подлинно украинское произведение, «Ис­тория Русов» базируется на полной и совершенно безу­держной лжи. Лжи, которая даже не рядится в тогу правдоподобия, не ограничивает себя рамками хоть ка­кой-то внешней пристойности, а откровенно и с вызо­вом выступает в своем неприкрашенном гнусном виде как наглый и циничный обман, самое бесстыдное наду­вательство, тотальная дезинформация внимающего и верящего ей.

В этом возведении лжи в ранг творческого метода постижения и отображения действительности как в прошлом, так и настоящем, анонимный автор «Исто­рии Русов» по праву может считаться зачинателем, первопроходцем и образцом для подражания на все времена, какие отпущены Историей украинству и «украинцам»...

О степени достоверности сообщаемых им историче­ских фактов и описываемых событий можно судить хо­тя бы по следующим примерам. Так, «История Русов» по пунктам воспроизводит текст «Зборовского тракта­та», который будто бы гласит: Русский народ, «яко из веков вольный, самобытный и незавоеванный», отныне «ни от кого, кроме самого себя и правительства своего независим». Указывается и точная дата подписания договора: 7 сентября 1649 года9.

На самом деле, никакого трактата в природе не су­ществовало, а было «объявление милости Его Королев­ского Величества Войску Запорожскому на пункты, предложенные в их челобитной», подписанной коро­лем Яном Казимиром 9 августа 1649 г. Текст этого документа не имеет ничего общего с тем, который приводится в «Истории Русов». Ни о каком народе нет в нем и помину, договор оставляет «при всех ста­ринных правах» только реестровое казачество, число коего определяется в 40 тысяч человек. Перепадает кое-что и православной шляхте: король обещает ей «все должности и чины в воеводствах киевском, брацлавском и черниговском». А вот насущнейший вероисповедный вопрос об отмене унии оставляет на усмотрение польского сейма (с легко предсказуемым отрицательным результатом).

Таковы были достижения Хмельницкого в момент наибольших его успехов. Сочиненный автором текст о якобы имевшем место освобождении Русского на­рода «от всех притязаний и долегливостей Польских» и «добровольных договорах и пактах», которые Ма­лороссия якобы имела с соседними государствами, является чистейшим вымыслом, дезинформацией, пре­следующей вполне очевидную цель: изложить под ви­дом исторического документа давно минувших дней современную ему, автору, программу малороссийского сепаратизма.

Точно так же вымышлен автором текст Гадяцкого договора, якобы подписанного Юрием Хмельниц­ким в 1657 г. и толкующего все о тех же фантастиче­ских «стародавних правах, привилегиях и вольно­стях» казаков, прирожденном их «шляхетстве» и зна­чительной самостийности их малороссийской «неньки». Сочинены: речь Ивана Богуна, отвратительный па­сквиль на Россию и Русский народ; текст мазепин­ской прокламации, излагающей все те же пункты се­паратистской программы, в числе коих блистает и наиболее выдающийся ее перл, абсурдный до идио­тизма штамп всей последующей украинской исто­риософии: «Прежде были мы то, что теперь москов- цы: правительство, первенство и самое название Ру­си от нас к ним перешли»10. Иными словами: спасай­те, нас обворовали! - вечный плач «украинца», со­вершившего отказом от русской национальности, русской культуры, православной веры своих предков историческое и этническое харакири и пытающегося свалить вину за это на тех, кто подобного отступни­чества не совершал...

Незнание предмета, о котором автор распространя­ется, поражает даже видавшего виды читателя. Напри­мер, о походе войск Б. Хмельницкого на Львов в 1648 г. он сообщает: город взят казаками штурмом, обезору­женный гарнизон «выпущен в Польшу с договором: не служить более против казаков». Взяв с побежденных ог­ромную контрибуцию, гетман «оставил сей город под управлением граждан и с казацким комендантом и гарнизоном». На самом деле Львов не был взят, отку­пившись от осаждающих огромной суммой в 200 тыс. золотых, и, разумеется, никакого казачьего гарнизона в своих стенах в глаза не видел.

О смерти гетмана Многогрешного «История Ру- сов» сообщает следующее: в августе 1671 г. в битве с Дорошенко и приведенными им турками гетман был тяжело ранен. «В 1672 г., Февраля 7-го дня, гетман Многогрешный от ран своих умер и с великими по­честями, военными и церковными, в Батурине погребен. Все чины и народ с чистосердечным сокрушением оплакивали сего достойного их начальника». В ре­альности же никакой битвы с Дорошенко не было. В фев­рале 1672 г. Демьян Многогрешный жил и здравствовал, а в марте казачья старшина при помощи стрельцов арестовала «сего достойного начальника», обвинив в измене и тайном умысле переметнуться на сторону турецкого султана. В апреле сего же года скованного гетмана привезли в Москву, а в мае, после проведен­ного следствия и суда, приговорили к смертной каз­ни, замененной по Царской милости ссылкой в Си­бирь, в г. Селенгинск. Год смерти Многогрешного не известен, но еще в 1688 г., т.е. спустя шестнадцать (!) лет после торжественных похорон, устроенных ему «Историей Русов», он был жив и отправлял государе­ву службу.

То же касается и Петра Дорошенко. Запятнав себя многочисленными изменами, он, в виду народного возмущения, должен был в 1676 г. сложить с себя зва­ние гетмана правобережной Малороссии и отдаться в волю левобережного гетмана Ивана Самойловича. Последний, согласно версии «Истории Русов», «по убедительным просьбам сослал Дорошенко на его роди­ну, в город Сосницу, где он, под присмотром и порука­ми, жил до своей смерти». В реальности же после ос­тавления гетманства Дорошенко был вызван в Москву и здесь оставлен на жительство вместе с семьей. В 1679 г. назначен воеводой в Вятку, в которой пробыл три го­да, а затем снова вернулся в Москву, где и скончался 9 ноября 1698 года...

Даже там, где «История Русов» не прибегает к пря­мой лжи и как-будто следует за реальной канвой исто­рических событий, она переворачивает все с ног на го­лову. Так, многочисленные просьбы Хмельницкого о присоединении к России приобретают в ее интерпрета­ции прямо противоположный смысл: оказывается, все шесть лет войны именно Русское правительство угова­ривало гетмана соединиться на любых условиях с его стороны. С этой целью уже в начале 1649 г. отряжено в Малороссию специальное посольство во главе с князем Алексеем Трубецким и боярином Пушкиным. «По нака­зу Царскому соглашали послы оные Хмельницкого, чтобы с народом Русским и войском соединился он в Царство Московское на таких условиях, какие им заблагорассу­дятся; а Царь готов, между прочим, признать его, Хмельницкого, с потомством владетельным земли тоя князем».

Казалось бы, малороссийский гетман должен сразу ухватиться за столь лестные предложения, но не тут-то было. Фантазия автора «Истории Русов» возносит его на столь головокружительную высоту, что московские предложения выглядят слишком мелко. В гетманской резиденции толпятся послы едва ли не всей Европы и Турции в придачу, стремясь любою ценой заручиться союзом со столь могучим правителем, поэтому в об­щении с царским послом Хмельницкий надменен и горд, едва ли не в приказном порядке требуя со сто­роны России немедленного объявления войны Поль­ше, но отнюдь не с целью скорейшей ликвидации польской оккупации (ведь автор уверяет, что таковой никогда не существовало!), а лишь затем, «чтобы на­род Малороссийский узнал прямо и убедился об усер­дии к нему народа московского, воюющего в помощь его поляков; а второе, чтобы малороссияне, увидев могущество народа московского, переменили те о нем мысли, кои имели о слабости его во время владения поляками городом Москвою и почти всем Царством сим»11. Понятно, что Русские не проходят заданного им теста. Более того, ведут себя коварно и вероломно. Впрочем, на то они и Русские...

Как подлинно украинское, произведение «История Русов» использует для описания Русских только один цвет: черный. Среди них «владычествует самое неклю- чимое рабство и невольничество... и человеки, по их мыслям, произведены в свет будто для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать». «А вер у них столько, сколько слобод и в них домов, а нередко и в одном доме несколько их вмещается, и одно семейство от разноверства не может вместе ни пить, ни есть из од­ной посуды». «И так ежели с сим народом соединиться нам, то или они нас распродадут по одиночке, или пере­морят на улицах своих и распутиях: ибо никто из них не пустит в дом свой никого нашего прохожего, а паче с табаком, употребление которого почитается у них страшным грехом, смертным грехом, и единственным человеческим грехом во всем мире»12.

За намерение воссоединиться с Россией аноним­ный автор «Истории Русов» устами анонимных же казаков величает гетмана Хмельницкого «зрадцею и предателем отечества», а для обоснования самостий- нического постулата о том, что решение Переяслав­ской Рады явилось фатальной исторической «ошиб­кой», наполняет свой пасквиль лживыми россказнями о якобы творимых Русскими в присоединенной Ма­лороссии жестокостях и грабежах. А московская власть этому всемерно способствовала и даже поощ­ряла «разорявшие народ воинские команды, прохо­жие и квартировавшие, коих поступки с народом здешним умалены были мало чем от нашествия та­тарского и других неприятелей. Десяток солдат раз­гонял прежде целые деревни, а капральство их потря­сало самые города и местечки». Несчастным «мало­россиянам» и пожаловаться было некому: русские на­чальники «были неприступны, как султаны азиат­ские, а привязки их и претензии мудренее всех узлов Гордианских. Все у них до последней булавки значило интерес Государев, и за него придирки и взыскания были бесконечные».

В виду этого «казаки запорожские... крайне недо­вольны были соединением их с Россией, а паче обра­щением» со стороны русских солдат, от коих терпели «частые и язвительные насмешки по поводу бритья своих голов. Солдаты оные, бывшие еще тогда в се­рых зипунах и лычаных лаптях, небритыми и в боро­дах, то есть, во всей мужичей образине, имели однако о себе непонятное высокомерие или какой-то гнус­ный обычай давать всем народам презрительные на­звания, как то полячишки, немчурки, татаришки и т.д. По сему странному обычаю называли они казаков чу­бами и хохлами, а сии сердились за то до остервене­ния, заводили с ними ссоры частые и драки, а наконец, нажили непримиримую вражду и дышали всегдашним отвращением»13.

Конечно, автор «Истории Русов» не законченный идиот, чтобы рассчитывать .на то, что байкой о ка­ких-то там «чубах» он сможет убедить читателя в на- линии непримиримой вражды между двумя воссоеди­нившимися частями Русского народа, и поэтому из­мышляет более весомые «аргументы», сочинив целый «ужастик» о якобы имевших место «москальских» зверствах, жестокостях и беззакониях, нескончаемой череде издевательств, оскорблений и повального гра­бежа, обрушившихся на население Малороссии после присоединения к России. Живописуя многочисленные расправы и казни, никогда не существовавшие в ре­альности, автор именно ими объясняет и оправдыва­ет частые измены гетманов и Войска Запорожского, их сотрудничество с заклятыми врагами Русского народа: турками, татарами, поляками, шведами.

В череде этих измен отступничество Мазепы зани­мает центральное место, и его-то прежде всего автор стремится обелить. Дабы показать, что население Малороссии вполне разделяло взгляды гетмана-иуды, сочиненную от имени Мазепы прокламацию автор инс­ценирует никогда не бывшим собранием всего малорос­сийского войска «со многими чиновниками воинскими и гражданскими», на котором якобы эта прокламация обсуждалась. И хотя предложение Мазепы «отстать от Царя и царства христианского и предать себя в волю монарха лютеранского» было с ходу отвергнуто, все со­гласились в том, «что нужна перемена их состоянию и несносно презрение в земле своей от народа, ничем их не лучшего, но нахального и готового на все обиды, грабления и язвительные укоризны; но чем тому посо­бить и за что взяться, о сем придумать не могли».

За это нежелание поддержать мазепинское предательство автор и насылает силой своего воображения жестокую кару на малороссийское население, сочинив леденящий кровь триллер о повальном терроре, обру­шившемся на Малороссию сразу же после бегства гет­мана к шведскому королю. Сравнить этот террор мож­но разве что со зверствами Тамерлана или Батыевым погромом. Князь Меншиков, например, после взятия гетманской резиденции Батурина и жестокой расправы над гарнизоном «ударил на граждан безоружных и в до­мах их бывших, кои не мало в умысле мазепинском не участвовали, выбил всех их до единого, не щадя ни по­ла, ни возраста, ни самых сущих младенцев. За сим про­должался грабеж города от войска, а их начальники и палачи занимались, между тем, казнею перевязанных сердюцких старшин и гражданских урядников. Самая обыкновенная казнь их была живых четвертовать, коле­совать и на кол сажать».

Не менее эффектно выписано и завершение «батуринского погрома»: город сожжен дотла, «тела избиенных христиан и младенцев брошены на улицах и стогнах града... на съедение птицам небесным и зве­рям земным», а Меншиков, «обремененный бессчет­ными богатствами и сокровищами городскими и на­циональными», двинулся дальше: «жечь и разорять все, ему встречавшееся, обращая жилища народные в пустыню». Равной участи подвержена была большая часть Малороссии. Разъезжавшие по ней «партии во­инства Царского сожигали и грабили все селения без изъятия, и по праву войны, почти неслыханному, Ма­лороссия долго еще курилась после пожиравшего ее пламени».

Но дело тем не кончилось. По указанию Петра произведен дополнительный розыск и «премногие чи­новники и знатные казаки, подозреваемые в усердии к Мазепе... преданы различным казням в местечке Лебедине... Вины их изыскивались от признания их самих, и тому надежным средством служило препохвальное тогда таинство - пытка», производимая «сте­пенями и по порядку, - батожьем, кнутом и шиною, т.е. разженным железом, водимым с тихостью или медленностию по телам человеческим, которые от то­го кипели, шкварились и воздымались». Так было умерщвлено и казнено до 900 человек, хотя «число сие может быть увеличено».

Пролив подобающую порцию крокодиловых слез над «жертвами» своей же буйной фантазии, автор завер­шает эту страшную сказку выспренней сентенцией: нет оправдания тем, «кои были орудиями и участниками Ле­бединских тиранств и зверских лютостей, ужасающих само воображение человеческое»...

Примечательно, однако, то, что откровенно выра­жаемая ненависть к Русским органично сочетается у ав­тора с высокомерным презрением и такой же жгучей не­навистью к тому самому «малороссийскому народу», с которым он себя как будто ассоциирует.

В его изображении нет народа более глупого и дре­мучего, чем «малороссияне», причем глупость их в авторской интерпретации доходит до полного идио­тизма. Своих «приятелей, союзников и благодетелей» шведов они ненавидят с чисто дикарской неприми­римостью и бесчеловечно истребляют по совершенно ничтожным причинам: во время Русско-шведской войны «народ здешний уподоблялся... диким амери­канцам или своенравным азиатцам. Он, выходя из засек своих и убежищ, удивлялся кротости (!) шве­дов, но за то, что они говорили между собою не по- русски и ни мало не крестились, почитал их нехри­стями и неверными, а увидевши их ядущих по пятни­цам молоко и мясо, счел и заключил безбожными ба­сурманами и убивал везде, где только малыми пар­тиями и по одиночке найти мог, а иногда забирал их в плен и представлял к Государю, за что давали ему жалование, сначала деньгами по нескольку рублей, а напоследок по чарке горилки, с приветствием: «Спа­сибо, хохленок!»

Чувство собственного достоинства настолько атро­фировано у «малороссиян», что они готовы за рюмку водки истреблять своих истинных друзей. В то же время совершенно игнорируя грабеж и издевательства со сто­роны извечных врагов - «московцев». Более того, пол­ное разорение Малороссии русскими войсками они, в силу каких-то загадочных особенностей психики, склонны приписывать... все тем же несчастным «крот­ким» шведам: «Народ, претерпевший бездну зол неиз­меримую... приписывал злополучие свое одним шве­дам, ненавистным ему за одни середы и пятницы, в ко­торые они ели купленные у сего же народа молоко и мясо»14. Одним словом: дикари. Злобные, глупые, суеверные и невежественные.

Эта ненависть к Русским, даже той их части, интере­сы которой автор как будто берется отстаивать, далеко не случайна. Как подлинно украинское произведение, «История Русов» насквозь пропитана польским духом, польским умонастроением, польскими политическими устремлениями, причем устремлениями именно второй половины XVIII в. (когда и писалась «История Русов»), времени польских разделов и ответных реваншистских мечтаний о «Великой Польше» от Балтийского до Черного моря.

Зависимость «Истории Русов» от этого духовного процесса очевидна. Полонизованное сознание ее автора спонтанно разряжается соответствующими оценками и выводами: на прошлое Малороссии, ее насущные по­требности, национальные приоритеты он смотрит гла­зами поляка. Поэтому в полном соответствии с польской традицией название «русские» сохраняет только за жи­телями Малороссии, присваивая остальным имя «московцев», а России - «Московия». В соответствии с поль­ской же традицией излагает миф о счастливом житии Русских под владычеством поляков, о якобы имевшихся у них «вольностях, правах и привилегиях», утраченных как раз в результате воссоединения Малороссии с ос­тальной Россией.

Вопрос о «привилегиях», сказочном «золотом ве­ке», якобы прерванном 1654 годом, едва ли не самый важный для «Истории Русов», важный до такой сте­пени, что ее творец, вообще не брезгающий самым бесстыдным обманом, при изложении этого пункта превосходит по части сочинения небылиц самого се­бя, преподнося под видом общеизвестных историче­ских фактов совершенно фантастические сюжеты. Например, о том, что через династический брак поль­ской королевы Ядвиги и литовского князя Ягайла (1386) вместе с Польшей и Литвой объединилась и Малороссия «под древним названием Руси». Объеди­нилась в качестве самостоятельного государственно­го субъекта на трактатах и условиях, суть которых заключалась «в сих достопамятных словах: «Прини­маем и соединяем, яко равных к равным и вольных к вольным». Автор даже придумывает напыщенное на­звание вымышленному им собранию «вольностей и привилегий малороссиян» - Пакт Конвента и обрам­ляет его соответствующей исторической легендой: «Сие постановление от времени до времени каждым королем при коронации подтверждаемо было».

Короли же польские любви не чаяли в народе Рус­ском. Стефан Баторий (1576-1586), например, «во всех отношениях к Русскому воинству и народу был такой патриот, каковым почитался у римлян император Тит, т.е. друг и отец человечества». Не меньшим другом Рус­ских был и Владислав IV (1632-1648), «имевший всегда справедливые и патриотические мысли о народе Рус­ском». Он и умер-то от огорчения, что польские паны не пожелали удовлетворить справедливых требований восставших казаков.

Автор не жалеет красок для описания «союзных и братерских» отношений Русских с поляками в «соеди­ненной нации». Его ополяченное сознание продуци­рует пасторальные картинки их гармонического и любовного сожительства в едином государстве, не омрачаемого ни враждебностью, ни религиозной не­терпимостью, ни социальными и этническими кон­фликтами, ведь народ Русский соединился с поляка­ми «яко союзный и единоплеменный», соединился «на одинаковых и равных с ними правах и преимуще­ствах, договорами и пактами торжественно утвер­жденных». И поэтому Русские не за страх, а за совесть стояли «за славу и целость общей нации польской» и «ин­тересы ее».

Столь же лубочно обрисовано положение Право­славной Церкви: «религия русская» совершенно была уравнена «с римскою католическою на одинаковые пра­ва и преимущества». Но автору мало простого утвер­ждения столь вопиющей лжи! Без всякого смущения он дополняет ее совершенно маниловской картинкой «чис­того согласия» «обеих главных религий, римской и рус­ской. Когда отлучался надолго епископ римский, то по­ручал паству или правление своей епархией епископу русскому; когда же, напротив, отлучался епископ рус­ский, то так же поручал епархию свою в правление рим­скому епископу, и все было у них в послушании и любви, прямо христианской».

Картины идиллического двухвекового русско- польского существования столь умилительны, трога­тельны и искренни, что вполне вероятно выглядело бы предположение о принадлежности их поляку, а не русскому, но грандиозный факт кровавой, истреби­тельной русско-польской войны 1648-1654 гг. услож­няет картину. При полном сохранении прежней ло­яльности к полякам и Речи Посполитой в авторе как будто просыпается и русское чувство, хотя и в убо­гом, урезанном виде: его историческая память явно не в состоянии преодолеть уже привычного холопского преклонения перед всем польским...

Источник Малороссийской войны «История Русов» видит в недоразумении (всего-то!) церковной унии, раз­рушившей «священную оную народов едность». Имен­но с 1596 г., по ее версии, идиллическое русско-польское сообщество распалось и «началась известная оная эпоха ужаса и губительства для обоих народов, польского и русского». «История Русов» дает даже хронологиче­скую точку отсчета этой вселенской трагедии. Вымыш­ленную, конечно, но с претензией на историческую достоверность.

С этой целью ее анонимный автор возводит в гет­манское достоинство Северина Наливайко, атамана одной из казачьих шаек, промышлявших грабежом панских поместий, и отправляет его во главе посоль­ства в Варшаву (1597) для переговоров с королем о подтверждении пресловутых «извечных вольностей» казаков. Коварные «паны, однако, схватили гетмана» и казачьих «депутатов» и казнили их. Эта-то казнь и открыла польский террор против Русского народа: «По истреблении гетмана Наливайка... вышел от сей­ма или от вельмож, им управлявших, таков же вар­варский приговор и на весь народ Русский». Поляки, два столетия не чаявшие души в Русских, лобызав­шиеся и родичавшиеся с ними как с «единоплеменными братьями», вдруг совсем озверели, и автор не жалеет эпитетов при описании их «жестокости», «коварства» и «вероломства». Бывшие «союзники», в течение не­скольких веков созидавшие «единую польскую нацию», с завидной методичностью принимаются истреблять друг друга15...

В этой борьбе автор как будто на стороне Русских, но победа их вызывает у него явное сожаление. По­ляк вновь берет в нем верх, и при описании истории Малороссии после освобождения от польской окку­пации он снова на стороне Польши против России. В этих труднообъяснимых переходах с польской стороны на русскую и наоборот ясно сказывается мутированность авторского сознания, его раздвоенность между взаимоисключающими этническими доминантами: польской и русской, католической и православной, западной и восточной. Автор «Истории Русов» еще помнит, что он - Русский (оттого и отвергает с воз­мущением «Украину» и «украинцев»), но на мир смотрит и оценивает его уже с позиций антирусских, так как сознание его - продукт трехсотлетнего ополя­чивания и окатоличевания Русских, превращения не­которой наиболее слабой части их в этнических му­тантов, коим поляками же позднее будет присвоено и новое название - «украинцы».

Цель и задачи полонизации Русских сами же ее реа­лизаторы выразили с предельным цинизмом: «Между душой русина и душою москаля основного различия нет... Иную душу (здесь и далее курсив мой. - С.Р.) влить в русина - вот главная задача для нас, поляков!.. Та душа будет с Запада. Пускай русин соединяется сво­ей душою с Западом, формою - с Востоком. Тогда воз­вратится Россия в свои природные границы - и при Днепре, Доне и Черном море будет что-то иное... А если бы оно и не сбылось, то лучше Малая Русь самостоя­тельная (!), нежели Русь российская»16.

Душа автора «Истории Русов» воплощает в себе успешное решение этой иезуитской задачи: его мен­тальность, сознание, мироощущение уже «иные», не­русские, хотя сам он того не сознает, по инерции на­зывая себя Русским. Но духовная инаковость, утрата русского сознания и миросозерцания, смещение точки зрения в сторону и пользу Запада сквозят в каждой авторской мысли, его основополагающих оценках и выводах.

Достаточно показательно в этом плане восприятие «Историей Русов» того периода в истории Малорос­сии, который получил название «Руины» и увенчался циничным и подлым предательством гетмана Мазе­пы. Как истинно украинское произведение «История Русов» в принципе не признает изменой бесконечные переходы «малороссиян» на сторону своих исконных врагов - турок, татар, поляков - и сотрудничество с ними. Даже полное разорение Малороссии, истребле­ние и угон в рабство ее населения татарами, наводи­мыми всевозможными тетерями, дорошенками, Пет­риками, орликами и прочими доморощенными «спа­сителями отечества», в глазах ее автора - только сложный поиск способов обретения краем подлинной «независимости», т.е. вожделенного освобождения от «московского ига». Определения «предатель» после Хмельницкого удостоился лишь Выговский, да и то лишь потому, что автор зачислил его в «поляки». Все остальные, при констатации за ними определенных «недостатков», в целом настоящие «лыцари», искрен­не любящие родину и желающие ее народу только до­бра. Что с того, что в результате вакханалии гетман­ских измен, ничтожной борьбы за власть и привиле­гии казачьей старшины, ее открытого коллаборацио­низма Малороссия была залита кровью и превращена в безжизненную пустыню. Прямые виновники этого зла, по мысли автора, все равно - «достойнейшие лю­ди», так как в избытке обладают самым ценным в его глазах качеством - ярой и непримиримой ненавистью к Русским, то бишь «московцам». Именно этим они духовно близки ему, и за это именно он готов про­стить им любые преступления и измены. Соответст­вующий карт-бланш получает, конечно, и наиболее знаменитый представитель этого племени предате­лей - Иван Мазепа.

«История Русов» еще не решается открыто оспари­вать народную оценку гетмана-предателя и выставить его измену «бескорыстным подвигом» во имя отчиз­ны. Она даже как будто и не одобряет его деятельно­сти, но переход на сторону врага сводит к смехотвор­ной причине: Царской оплеухе, полученной якобы гетманом на пиру у князя Меншикова. Личная обида на Петра приводит Мазепу в стан неприятеля. При­чем тут «измена»? - обиделся старик. Однако в специ­ально сочиненной для него речи автор, напротив, вы­ставляет Мазепу как подлинного «национального ге­роя», думающего не о себе, а о судьбе родины в роко­вые для нее минуты. Сам гетманский выбор в пользу шведов, коих он, по подсказке автора, предлагает по­читать «своими приятелями, союзниками, благодете­лями и как бы от Бога ниспосланными для освобож­дения нас от рабства», преподносится как в высшей степени «мудрое» и правильное решение. Проклятия измученного, ограбленного народа по адресу новояв­ленных «освободителей» «История Русов» признает, но во внимание не принимает, ведь Русский народ глуп, дик и суеверен: куда ему разбираться в высших тонкостях «европейской политики», уготовившей

Малороссии роль самостийной и независимой от ос­тальной России. Недоступны ему и гениальные за­мыслы Мазепы.

С целью более контрастного очерчивания дремучести «народа здешнего», принявшегося, подобно «диким азиатцам», истреблять культурных, цивилизованных шведов, автор набрасывает трогательную пастораль их похода в русские пределы.

«Вступление шведов в Малороссию нимало не по­хоже было на нашествие неприятельское, и ничего оно в себе враждебного не имело, а проходили они селения обывательские и пашни их, как друзья и скромные путешественники (!), не касаясь ничьей собственности и не делая вовсе всех тех озорничеств, своевольств и всех родов бесчинств, каковы своими войсками обыкновенно в деревнях делаются под ти­тулом: «Я слуга Царский! Я служу Богу и Государю за весь мир христианский! Куры и гуси, молодицы и девки нам принадлежат по праву воина и приказу его благородия!» Шведы, напротив, ничего у обыва­телей не вымогали и насильно не брали, но где их на­ходили, покупали у них добровольным торгом и за наличные деньги. Каждый швед выучен был от на­чальства своего говорить по-русски сии слова к народу: «Не бойтесь! Мы ваши, а вы наши!»

Читая это слащавое и совершенно фантастическое описание неприятельского вторжения, с трудом ве­ришь, что принадлежит оно не шведу, а представите­лю того народа, с которым те воевали и который хо­тели поработить. Тем более, что это «чудесное пре­вращение» приключилось с ними именно (и только!) в малороссийских пределах. Годом ранее те же шведы «расхаживали по Польше и делали свои добычи, гра­бя монастыри и церкви, а паче русские и униатские, которые удерживали еще вид русских: они вместе с Другими сокровищами церковными обдирали иконы, отнимали потиры и всякую утварь, не оставляя ниче­го, что только имело цену»17. Одним словом, вели се­бя как нормальные, обычные оккупанты. И вдруг, вступив в Малороссию, странным образом преобра­зились в «скромных путешественников», да еще и «друзей» тех самых Русских, которых в Польше гра­били без всякого зазрения совести. Что за наважде­ние? Не чары ли автора «Истории Русов», при из­мышлении этой картины возомнившего себя добрым волшебником, так подействовали на его виртуальных шведов?..

Доброта, впрочем, здесь ни при чем. В отношении авторских «шведов» к Русским он несознательно вос­производит свое собственное к ним отношение: иллю­зорная надуманная «любовь» чередуется с реально ося­заемой ненавистью. Таково однако сознание автора «Истории Русов», его мировосприятие: любовь и нена­висть, правда и ложь, реальность и вымысел, «свое» и «чужое», «друзья» и «враги» меняются местами, обрета­ют противоположный изначальному смысл, двоятся, сливаются, становясь зыбкими и едва уловимыми, зага­дочными и малопонятными.

Временами автор как будто не отдает отчета в том, что он описывает, изображая одни и те же явления с прямо противоположных, взаимоисключающих точек зрения и все их преподнося в качестве истинных. Его взгляды представляют собой причудливую мешанину разнородных понятий и представлений, никак не свя­занных между собой, распадающихся на отдельные изолированные фрагменты, на основании которых просто невозможно построение какого-либо целост­ного мировоззрения. И тем не менее речь идет именно о «шедевре», образцовом украинском произведении, и, как мы уже заметили выше, наименование «шедевр» приложимо к «Истории Русов» лишь в сочетании с оп­ределением «украинский». Ее автор, представления не имеющий об «Украине» и «украинцах», сумел пре­дельно ясно выразить духовную суть того явления, которое ныне известно под именем украинства или самостийничества. Эти легшие в основу «Истории Русов» и с тех пор сохраняющиеся неизменными базовые идеологические принципы украинского самостийничества таковы:

  1. Сознательное использование лжи в качестве главного метода построения теоретической части ук­раинской доктрины, ее совершенствования, распро­странения и воплощения в жизнь; лжи откровенной и циничной, не ограничиваемой ни нравственными сооб­ражениями, ни требованиями внешней пристойности; лжи, даже не пытающейся мимикрировать под некое подобие правды.
  2. Полонизированность сознания и мышления; их за­висимость от польской этнической доминанты, польской ментальности, польских умонастроений, польских поли­тических устремлений. Рабское преклонение перед Запа­дом и всем иностранным.
  3. Ненависть к России, Русскому народу и всему, что выражает его духовную суть и историческое призвание; ненависть ничем не мотивированная, ни в каких объяс­нениях не нуждающаяся, существующая в форме бессоз­нательного рефлекса, которому подчинены и которым определяются фундаментальные основы украинского миросозерцания и мировоззрения, а также устоявшиеся поведенческие стереотипы.
  4. Апология предательства и вероотступничества; ре­лигиозный релятивизм; принципиальное оправдание и поощрение всякого коллаборационизма, сотрудничество (даже во вред себе) с любой политической силой, любым народом, любым государством, если они враждебны России и Русским.
  5. Идеализация прошлого; сознательное культивиро­вание мифа об утерянном «украинцами» «золотом веке», их сказочном былом процветании и необъятных «воль­ностях, правах и привилегиях»; сочинение пышной укра­инской родословной с дутыми достижениями и сверше­ниями мирового масштаба.
  6. Высокомерно-презрительное отношение к своему народу; стойкое представление о врожденной его глупости, трусости, раболепии, дремучести и полной этнической индифферентности.
  7. Двойничество, тщательная маскировка своих под­линных мыслей и устремлений; душевная и интеллекту­альная закрытость; анонимность, исповедание психологии «заговора и подполья» в сочетании с житейским приспо­собленчеством и карьеризмом.

Все созданное самостийниками в течение двух сто­летий с момента написания «Истории Русов» явилось простым воспроизведением в той или иной форме выра­ботанных ею идеологических принципов и оценка ее в качестве «катехизиса самостийничества» (Н. Ульянов) абсолютна верна.

Исследователи датируют время создания «Истории Ру­сов» концом XVIII в., а автора предполагают в Григории Полетике (род. в 1725 г.), который, принадлежа к семье од­ного из казачьих старшин, мог получить информацию о гетманстве Мазепы и предшествовавших ему событиях, как говорится, из первых рук. Кроме того, Г. Полетика не­мало времени уделял защите прав своего сословия на вла­дение малороссийскими землями и крестьянами. Его перу принадлежат две записки на эту тему.

Сын его, Василий, подобно отцу, тоже активно за­нимался этим вопросом и составил «Записку о нача­ле, происхождении и достоинстве малороссийского дворянства». Высказывается мнение, что именно он, а не его отец - истинный автор «Истории Русов», от­разивший драму «той части потомков Кошек, Под­ков, Гамалиев, которая успела добиться всего, кроме прав благородного сословия»18. А то, что дискрими­нация выходцев из Малороссии с этой стороны имела место, сомнению не подлежит. Так, на первых порах детей казачьей старшины не допускали в Шляхетский кадетский корпус, открытый в 1731 г., «поелику-де в Малой России нет дворян».

Действительно, еще в 60-е годы XVIII в. южное дворянство в массе своей не могло предъявить никаких документов в подтверждение «благородного» происхо­ждения, невнятно оправдываясь гибелью семейных ар­хивов во время смут и войн. Правда, после указов 1782 и 1783 гг., уравнивавших крестьян и помещиков Мало­россии с великорусскими, до ста тысяч малороссийских дворян обзавелись превосходными документами и пыш­ными родословными, но наспех сфабрикованные в Бердичеве, они нередко становились источником сканда­лов. Сведения эти дошли до Герольдии, она стала при­дирчива и затруднила доступ в дворянство тем, кто еще не успел туда попасть. Особые строгости начались в 1790 г. В этот период, возможно, и родился общий за­мысел «Истории Русов», один из важнейших аспектов ее изложения.

Еще одна версия относит время ее написания к 1810 г. и связывает с тогдашними конституционными мечтаниями Императора Александра I. Во всяком случае именно в этот период в среде малороссийского дворянства гуляли толки о прожекте восстановления малороссийского казачества с вожделенными атрибу­тами былой самостийности. Известно даже, что гене­рал-губернатор Малороссии кн. Репнин, утвержден­ный в этой должности в 1816г., представлял Импера­торам Александру I и Николаю I меморандумы на эту тему.

Слухи так и остались слухами, но толчок к распро­странению мифа о якобы имевшихся в прошлом «вольностях и привилегиях» малороссийского населе­ния был дан. Еще один дополнительный стимул к ти­ражированию именно в этот период «История Русов» обрела в масонско-революционной среде, которую она привлекла своей последовательной русофобией, политическим сепаратизмом и легендами о былых «вольностях» (вспомнить хотя бы «думы» Рылеева: «Исповедь Наливайко», «Войнаровский» и др.). В ка­честве «революционного» произведения «История Русов» и получила хождение в рукописных списках до 1825 г. Полная неразработанность истории Малой России периода польско-литовской оккупации привлекала к «Истории Русов» внимание и серьезных людей. Ее чи­тали Пушкин, Гоголь. В 1836 г. Пушкин в своем «Со­временнике» даже опубликовал несколько ее фраг­ментов. А в 1846 г. «История Русов» была отпечатана в типографии Московского университета с обозначе­нием в качестве автора архиепископа Белорусского Георгия Конисского и на некоторое время обрела статус «исторического» произведения.

Едва ли не первая научная критика ее была пред­принята в 1870 г. харьковским профессором Г. Кар­повым, назвавшим «шедевр» украинской историософии «политическим памфлетом» и решительно предосте­регавшим доверять хотя бы одному приведенному в ней факту19. На это, впрочем, мало кто обратил тогда внимание...

Шли годы. Развитие русской исторической науки в XIX в., казалось, должно было бы привести к полно­му забвению «Истории Русов» как собрания фанта­стических небылиц и скверных анекдотов, но не тут- то было: отдельные представители академической науки усиленно принялись придавать вид «достовер­ности» этому грязному пасквилю на Русский народ. Особенно преуспел в этом направлении Н.И. Косто­маров (1817-1885).

Отмечая непосредственную связь «Истории Русов» с научными трудами изобретателя «двух народно­стей», Н.И. Ульянов, тем не менее, счел возможным признать, что тот «медленно освобождался от духовного плена этого произведения»20. Как бы в подтвержде­ние данной мысли сам Костомаров в письме редак­ции «Вестника Европы» (август 1882) характеризует «Историю Русов» как «мутный источник» и признает, что в ней «много неверности и потому она... распро­страняла ложные воззрения на прошлое Малорос­сии». Однако самый поверхностный анализ его моно­графий, в том числе и самых последних, ясно обнару­живает массу буквальных заимствований как раз из этого «мутного источника».

Мы помним дикое вранье «украинского шедевра» о якобы состоявшихся расправах и казнях в Батурине и Лебедине. Профессор Костомаров, конечно, знает, что батуринско-лебединская эпопея - скверная сказ­ка, страшилка, которой разве что малых детей пу­гать, но не взрослых дядей, тем более специализирую­щихся на малороссийской истории и уже в силу этого знающих: все это - чистейшая ложь. Поэтому в своих работах он и не упоминает ни батуринского побои­ща, ни замученных в Лебедине тысяч. И тем не менее, теряя всякую научную пристойность, живописует «зверства москалей» не менее красочно: «Великорус­ские офицеры обращались грубо с казаками, били их палками, обрубливали им уши и чинили над ними всяческое поругание. Бедные казаки... находились в постоянном страхе: великорусские люди в то время беспрестанно сновали через малороссийский край то с рекрутами, то с запасами, насиловали оставшихся дома казацких жен и дочерей, забирали и истребляли (?!) лошадей и домашний скот, и самих даже старшин на­деляли побоями».

Понятно, что подтвердить документально свои басни о творимых над малороссами расправах Косто­маров не мог, а ссылаться на «мутный источник» не позволяло профессорское достоинство. Поэтому свои лживые домыслы он преподносил в безымянно-гипо­тетической форме невнятных и маловразумительных «слухов», «известий», «молвы». Так, «говорили (кто? когда? где? - С.Р.), будто у москалей есть намерение выселять людей из Гетманщины на слободы», что в свою очередь порождало «слухи о сборе запорожцев на войну против москалей», которые, «разносясь по Гетманщине, находили в народе сочувствие». Или: «Пошли по всей Украине вести, что... шведы не дела­ют жителям ничего дурного; а, напротив, великорус­ские войска, пришедшие будто защищать край, жгут селения, грабят, разоряют жителей, насильно загоняют их в укрепления, понуждают к непривычным работам, бесчестят и ругаются над ними».

Снова мы наталкиваемся на буквальное заимство­вание из «Истории Русов», для автора которой шведы «приятели, союзники и благодетели», а их нашествие «ничего в себе враждебного не имело». Сочувствие Костомарова тоже на стороне этих милых «скромных путешественников», и он до глубины души возмущен тем приемом, который оказали им Русские: «Совре­менные шведские известия сообщают возмутительные черты обращения русских с неприятелем во все тече­ние Северной войны. Они варварски уродовали по­павшихся в руки шведов, не щадили ни безоружных женщин (?), ни стариков (?), ни даже невинных детей (?!), а тех, которых почему-нибудь оставляли в жи­вых, уводили с собою в рабство. Шведы жаловались, что их пленников содержали русские самым жесто­ким и унизительным образом, а в случае кончины их бросали их тела на съедение собакам и хищным жи­вотным»21. Излишне добавлять, что «шведские извес­тия», на которые ссылается Костомаров, столь же анонимны, как и приведенные выше «вести со всей Украины». А уж откуда в армии Карла XII взялись «женщины, старики и даже невинные дети», одному ему только и известно!..

Впрочем, факты - упрямая вещь, и украинствующему профессору постоянно приходилось наклады­вать узду на свою не в меру буйную фантазию. Заняв­шись производством на свет Божий «исторических монографий», он принужден был считаться с требо­ваниями жанра и приправлять свою безудержную ложь хоть какой-то толикой правды. Конечно, «прав­дивость» эта носила чисто условный характер и сво­дилась к тому, что при воспроизведении внешней канвы событий Костомаров как будто следовал ис­точникам и описывал их в соответствии с реальным ходом дел, но чтобы и эту фактологическую правду читатель воспринимал нужным образом, он обильно сдабривал ее авторскими толкованиями, интерпретируя с самостийнической точки зрения.

Весьма показательна в этом плане его оценка мазе­пинской авантюры. Лживо утверждая, что малороссий­ское население «не питало привязанности к Русской державе и соединению с москалями», он объясняет от­сутствие массовой поддержки гетманской измены тем, что народу «из двух зол надо было выбирать меньшее. Как бы ни тяжело было ему под гнетом московских вла­стей, но он по опыту знал, что гнет польских панов стал бы для него тяжелее».

Таким образом, само понятие «измены» при оценке действий Мазепы теряет смысл: гетман просто допустил ошибку в весьма сложных исторических условиях, но поступки его были спровоцированы именно «москов­ским гнетом». Так что «Москва» и есть истинный винов­ник происшедшего.

А чтобы мысль эта прочнее засела в читательском сознании, сочинитель «двух русских народностей» создает миф о непримиримом, извечном их антаго­низме. Создает обычной для него методой циничной, продуманной лжи, привлекая в качестве «источника» все те же одному ему известные «слухи», «вести» и «молву»: «Немало сохранилось известий того време­ни о столкновениях, происходивших в разных местах между малороссийскими жителями и великороссий­скими царскими служилыми», «взаимные ссоры не­редко кончались кровавою расправою». Вследствие этого «со всех сторон сыпались жалобы на дурное об­ращение великорусов с малороссиянами», бесконечно росло «раздражение малороссиян против великороссиян» и «во всем малороссийском крае раздавались резкие и враждебные крики против «московского пановання»... Иезуитски скрытно Костомаров подтал­кивает читателя к нужному ему выводу: «кровавые расправы», «раздражение», «враждебные крики» должны, в конце концов, завершиться закономерным итогом - восстанием «угнетенных» против «угнетателей»! Но в этой кульминационной точке творцу «новой реально­сти» приходилось останавливаться: единственно дос­тойный финал «вражды», разделявшей «две русские народности», или даже отдаленные намеки на тако­вой в его распоряжении отсутствовали: мазепинская «эпопея» на него явно не тянула по ничтожности сво­их участников. А после нее самостийникам и вспом­нить было нечего. Малороссийская история в своем самостийническом варианте имела существеннейший пробел. Дело приходилось откладывать на неопреде­ленное будущее: «Факты, возбуждавшие в народе не­расположение к москалям, не были еще ни столько многочисленны, ни столько сами по себе сильны, чтобы образовать в народе такую вражду, какая мог­ла бы сплотить его ко всеобщему восстанию (!)»22. (Вот так: ни больше ни меньше!)

Но надежда, как говорится, умирает последней: авось и наступит тот долгожданный день, когда вся Малороссия поднимется в едином порыве всеобщего антирусского мятежа... Скорее всего, именно об этом мечтал старый и больной профессор, завершая свою последнюю историческую монографию «Мазепа».

Характеризуя взгляды Костомарова, Н.И. Ульянов полагал, что тот в качестве «украинца» проделал оп­ределенную эволюцию, избавившись от самостийнического радикализма если и не полностью, то по крайней мере в некоторых основных пунктах. «Окон­чательно порвать с украинизмом, которому они по­святили всю жизнь, ни Кулиш, ни Костомаров не нашли в себе сил, но во всей их поздней деятельности чувству­ется стремление исправить грехи молодости, напра­вить поднятое ими движение в русло пристойности и благоразумия». «Вытаскивая из своего ученого мыш­ления одну за другой занозы, вонзившиеся туда в мо­лодости, Костомаров незаметно для себя ощипал все свое национально-украинское оперение. Оставшись украинцем до самой смерти, он тем не менее многое подверг очень строгой ревизии... Под старость он пе­рестает приписывать малороссам несуществовавшую у них враждебность к единому российскому государ­ству, перестает возбуждать и натравливать их на не­го. Политический национализм представляется ему отныне делом антинародным, разрушающим и ковер­кающим духовный облик народа»23.

Н.И. Ульянов, безусловно, ошибается в своих оцен­ках «позднего Костомарова». Цитированная нами вы­ше последняя костомаровская монография «Мазепа» (1882) убедительно доказывает: никаких положитель­ных сдвигов в его украинских взглядах не произошло. И в конце жизни все оценки и выводы профессора Кос­томарова вдохновлялись антирусским пафосом «мутно­го источника», идеологические принципы которого он последовательно внедрял под видом «чистой науки» в души и умы современников.

Не расстался он и со своим «национально-украин­ским оперением»: работа о Мазепе - кульминационный момент в обосновании им политической доктрины самостийничества, доказательства существования отдель­ного «украинского народа», не имеющего ничего общего с Русскими.

С этой точки зрения она - достойный венец академи­ческой деятельности Костомарова, который в качестве ученого все свои усилия сосредоточил на украинизации малороссийской истории и для достижения поставлен­ной цели не брезговал любыми средствами, в том числе и самыми грязными.

Одним из главных приемов, используемых Косто­маровым в этих целях, являлась умышленная терми­нологическая путаница, когда одни и те же явления одновременно описывались и как «русские», и как «украинские». Документально зафиксированная этни­ческая принадлежность населения Малороссии к Рус­скому народу историком открыто сомнению не под­вергалась, но умышленно размывалась использова­нием в отношении его множества наименований. Так, уже на первых страницах книги о Малороссий­ской войне (1648-1654), он предупреждает, что речь в ней пойдет о народе, называемом «малоруссами, ук­раинцами, черкасами, хохлами, русинами и просто русскими»24.

Профессор Костомаров, конечно, знал, что из приведенного им перечня наименований в качестве названия этноса право на существование имело лишь одно - «просто русские». Остальные никогда не име­ли этнического значения и давно вышли из употреб­ления, это - или уничижительные клички, или вре­менные прозвища, вызванные к жизни случайными, преходящими обстоятельствами, с исчезновением ко­торых они также исчезали. Но самостийника Косто­марова «просто русские» не устраивают, ему милее польский ярлык «украинцы» и он фанатично присте­гивает его к Русскому населению Малороссии: «укра­инцы явились на место жительства»; «украинцы выез­жали с пушками и ружьями»; Хмельницкий опасался, чтобы «все украинцы не перебрались на новоселье». Вторжение поляков в Малороссию (1652) - и снова авторский голос, назойливо вдалбливающий: «укра­инцы узнают об истреблении соседнего местечка»; «украинцы... не могли спасти своих имуществ»25; «ко­роль... немало причинил зла украинцам»; «украинцы, сбитые с толку... сами не знали, чего им держаться»; их делят между собой москали и ляхи, «не спраши­вая, желает или не желает того украинский народ: ему, этому народу, не только не дают повода лелеять мысль о державной самобытности своего отечест­ва, но даже не позволяют считать себя отличным народом»26.

Так от произведения к произведению автором пла­номерно сокращался русский элемент, а украинский искусственно раздувался, и в течение какого-нибудь полувека, от Богдана Хмельницкого до Петра I, насе­ление Малой России в костомаровских монографиях окончательно превратилось из Русских в «украинцев», а сама она - в «Украину».

Конечно, понуждаемый необходимостью имитировать «научность» и «объективность», Костомаров должен был изредка цитировать документы, а в них черным по белому писалось, что жители Малороссии - Рус­ские, а не какие-то польские «украинцы». Он и цити­ровал, но каждую цитату густо обставлял самостийнической терминологией, призванной, вопреки оче­видности, убедить читателя, что речь идет все же не о Русском, а «украинском» народе. Выходило, как в кривом зеркале: в документах - Русские, в авторском тексте- «украинцы».

Чтобы как-то сгладить это бьющее в глаза противо­речие, Костомаров непосредственное цитирование ис­точников зачастую подменял их пересказом и тут уже без всякого стеснения выбрасывал столь ненавистные ему понятия «русский», «российский» применительно к Малороссии.

То же и с терминами «украинский», «Украина». В до­кументах той эпохи они действительно встречаются, но в строго топографическом значении, в качестве четко очерченной польским правительством административ­ной территории Киевского, Брацлавского, Подольско­го воеводств, пограничных со Степью, оттого и «украина» (т.е. окраина). Населяют ее отнюдь не украин­цы», а поляки и Русские, поэтому, например, гетман Брюховецкий в своем универсале (1664) и писал, что движется на правую сторону Днепра с целью «освобо­дить русский народ в Украине».

Костомаров, конечно, знал, что термины «украин­ский», «Украина» обозначают лишь приграничную территорию, а не национальность проживающего на ней населения, и тем не менее придавал им этнический характер, сознательно совершая фальсификацию, кото­рой и обосновывал лживую доктрину существования отдельного «украинского народа».

Этой же цели служит в «Мазепе» изображение Ма­лороссии не как части России, страны, ведущей войну со Швецией, а некой отдельной этно-территориаль- ной единицы, лишь волею случая превратившейся в театр боевых действий двух иностранных государств. В развернувшейся схватке «Москвы» (?!) и Швеции «малороссияне» - лишь сторонние наблюдатели, без­вольный объект манипуляции противников: «И та и другая стороны хотели оправдать себя перед этим на­родом и взвалить вины на противную сторону». Рус­ским удалось это лучше, они сильнее «сумели подей­ствовать на дух народа, особенно уверивши народ (!), что в делах, найденных у Мазепы... оказался договор бывшего гетмана со Станиславом, по которому гетман отдавал Украину Польше».

Впрочем, немалое время чаша весов (авторскими уси­лиями) колебалась и далеко не сразу «малороссияне» при­няли сторону «Москвы». Оттого и был уверен Карл XII, что «со вступлением своего войска в Украину увидит на своей стороне весь украинский народ».

Нет, Костомаров вовсе не собирался избавляться от духовного плена «Истории Русов». Напротив, всю свою академическую деятельность он посвятил под­ведению «научной базы» под ее лживые, фантастиче­ские россказни, ибо центральный пункт костомаров­ского мировосприятия абсолютно тот же, что и у анонимного автора «катехизиса самостийничества» - яркая, непримиримая ненависть к России, Русскому народу и всему, что выражает его духовную суть и историческое призвание. Именно эта ненависть пре­ображает в его творениях имя Русского народа в ос­корбительную и презрительную кличку - «москали». Благодаря ей исчезает и название страны: на месте России является «Московщина», «Москва», хотя ни разу Польша не названа «Варшавой», Швеция - «Стокгольмом», Франция - «Парижем». Разницу ме­жду названием страны и ее столицы знает даже школьник, уж тем более сознавал ее профессор исто­рии, но применительно к России с бредовой навязчи­востью оперировал одним-единственным словом - «Москва». Это она, «Москва... произвела в Украине смуту», и несчастным гетманам пришлось «выверты­ваться между Москвою, Польшей и Крымом», совер­шая бесчисленные измены и клятвопреступления. Недовольство подданством «Москве» ни днем, ни ночью не покидает костомаровских «малороссиян», ведь «Москва на них налагает новые подати», «Мо­сква хочет мириться с Польшею»27 и т.д. и т.п. Одним словом, «Москва» - символ злого рока, преследую­щего «малороссиян» с момента их явления в мир Бо­жий, источник всех бед и несчастий и оттого - объ­ект неутихающей, вековечной ненависти, страха и отвращения...

«Москва», «Московщина» и производное «моска­ли» для Костомарова, как и всякого самостийника, не только устрашающий жупел, это еще и своеобразный шифр, кодирующий до времени имя главного и един­ственного врага - Русской нации. В силу историче­ских условий XIX века «украинцам» приходилось маскировать свою ненависть к России и Русскому на­роду, поэтому они и оперировали эвфемизмами, вро­де «Московии» и «москалей» (а многие и сегодня все еще их используют). Русские, в том числе населяющие Малороссию, простодушно посмеивались над этими странными, неудобоваримыми понятиями, неизвест­но что и кого обозначающими, а адептам украинской доктрины они позволяли не только свободно тиражи­ровать в России, буквально на виду у всех, свои анти­русские взгляды, но и повсеместно их распростра­нять, особенно среди малорусского населения, отравляя его сознание ядом этнического нигилизма и истори­ческого беспамятства.

Кроме того, трюк с «Москвой» и «москалями» давал возможность хоть как-то оправдать отказ от собствен­ного национального имени, да при этом еще и обвинять Русских в том, что они его присвоили. И здесь Костома­ров строго исполнял неумирающий завет «Истории Русов»: «Прежде были мы то, что теперь московцы: правительство, первенство и самое название Руси от нас к ним перешли»!.. В. Шульгин в свое время дал исчерпывающее опровержение этой байки об укра­денном «москалями» русском имени «украинцев». Аргументы самостийников по данной проблеме он свел к двум утверждениям:

«1. Население, живущее ныне от Карпат до Кавка­за, с глубокой древности и до наших дней называет себя русскими, а потому оно и есть подлинный рус­ский народ.

2. Смешанная раса, заселяющая ныне территорию от Польши до Владивостока, в древности не называ­ла себя Русью; она приняла наименование «русский народ» первоначально от русской династии, пересе­лившейся в Москву из Киева, а позднее - и от искон­но русского народа, вошедшего в состав Московско­го государства по почину Богдана Хмельницкого в 1654 году. По этой причине люди этой смешанной ра­сы неправильно называют себя русскими. Им больше приличествовало бы наименование московитов, как их в течение долгого времени и называли».

Отсюда следует их «неопровержимый вывод: есть только одна земля на свете, которая имеет право на­зывать себя Русью: это та земля, про которую сейчас говорят «Украина».

Есть только один народ, который подлинно рус­ский: это народ «украинский». А следовательно, есть только один язык, который есть настоящий русский: язык украинский».

Здесь, правда, возникает вопрос: «Отчего же, исхо­дя из всего вышесказанного, украинцы не называют себя русскими!».Украинский ответ до идиотизма прост: «Проклятые москали украли наше древнее рус­ское имя\ Потому-то пришлось нам искать другого имени, и мы, благодаря Господу, нашли: отныне будем украинцами». В. Шульгин по поводу такой «железной логики» ост­роумно замечает: «Как хотите, господа, а ей же ей эта причина странная. Я, допустим, ношу имя Иванова. И вот нашелся какой-то Петров, который тоже объявил себя Ивановым. Неужели это достаточная причина, чтобы я, Иванов, стал называть себя Сидоровым? Где же тут ло­гика?». И «что мне поможет, если я... этому зловредно­му похитителю моего имени подарю то, что он сделал, а сам, смирнее овцы, пойду и назовусь каким-то Сидоро­вым? Ей же Богу, эта благонравность и смирение совер­шенно непонятны. А тем более непонятны, что украинствущие все время твердят, будто они борются за свой народ. Как же борются, когда самое, что есть у народа ценное, его историческое имя, взяли и отдали Чуди, Веси, Мордве и Черемисам.

Для здравомыслящего человека такой способ дейст­вия, хотя бы под влиянием самой горькой обиды, совер­шенно непонятен. В особенности же все это непонят­но, когда сообразишь, что Чудь, Весь, Меря и Череми­сы (под именем москалей) начали красть наше русское имя еще при Иване Калите, то есть в XIV веке... И вот, слава Тебе Господи, прошло ни много, ни мало четыре с половиной века с лишком, никто на это «именное» во­ровство не обижался. И только тогда, когда стукнуло 469 лет, наконец кто-то обиделся. Кто же это? Вовсе не мы, а поляки! Поляки обиделись, и вполне естествен­но, на императрицу Екатерину II. В ответ на разделы Польши, и это тоже совершенно естественно, поляки, в свою очередь, надумали раздел России. Для этого они и изобрели до той поры не существовавший «украин­ский народ»28. Вряд ли к этому можно что-либо доба­вить. В отношении же профессора Костомарова, своими учеными трудами популяризировавшего по­добную белиберду, нужно сказать следующее. В сво­ей «Автобиографии», подводя итоги почти сорока­летней научной деятельности, он писал: «Истинная любовь историка к своему отечеству может прояв­ляться только в строгом уважении к правде»29. При­лагая это утверждение к его собственному творчест­ву, можно сделать однозначный вывод: костомаров­ское отношение к своему отечеству двигалось ненави­стью, ибо правды как раз и не было в его научных трудах, составивших огромный по объему и количе­ству перечень исторических монографий и статей. Став на какое-то время едва ли не главным авторите­том в области изучения прошлого Малороссии, он по иезуитски скрытно коверкал ее историю, интерпрети­руя происходившие в ней события как последователь­ное развитие местного политического сепаратизма, осуществление «вековой тяги» к отдельности и изоляции от остальной России.

Ведь знал он, к примеру, что термины «Украина», «украинский» и наконец «украинцы» в приложении к Малой Руси и ее населению - польского происхожде­ния; что именно поляки в своих собственных видах в XVIII веке изменили смысл этих терминов с топогра­фического на этнический, изобретя отдельный «укра­инский народ», хотя сами же в продолжении трех сто­летий господства над ним называли его не иначе как «народом русским».

Все это профессор Костомаров знал и, тем не менее, числя себя в «малороссийских патриотах», в своих исто­рических монографиях сознательно проводил польскую линию на денационализацию Русских, превращение той их части, что проживала в Малороссии, в иной, «укра­инский народ» - антипод народу Русскому. Между тем, проведя юность и молодость среди малороссийского населения, он воочию мог убедиться: никогда не назы­вало оно себя «украинцами», даже «малороссами» не называло, а только исконным предковским именем- Русский, Русские.

Знал все это Костомаров. Да и сам был чистокров­ным Русским, но перейдя по политическим мотивам в «украинцы», на всю жизнь сохранил преданность идее отторжения Малой Руси от России, проведя воистину титаническую работу для ее повсеместного распростра­нения и внедрения в русскую историческую науку. Всей своей научной деятельностью он показал: уро­вень мышления маститого профессора, работавшего в лучших библиотеках мира и имевшего доступ ко всем документальным свидетельствам непосредственных участников и очевидцев описываемых им событий, может быть совершенно идентичен уровню мышле­ния невежественного автора памфлета, наспех со­стряпанного из лживых слухов, сплетен и бездоказа­тельных домыслов.

Пример Н.И. Костомарова убедительно демонстри­рует нам одну простую истину: общая сумма объектив­ных исторических данных в случае, когда за историю берется «украинец», не имеет абсолютно никакого значения: результат всегда один и тот же - ложь и ничего, кроме лжи\

Именно эта тотальная ложь и является единствен­ным методом теоретической защиты доктрины самостийничества, ее усовершенствования, распространения и воплощения в жизнь. Накал и насыщенность этой лжи таковы, что вся украинская идеология, в какой бы ипо­стаси она себя ни являла, есть не что иное, как полное и неизлечимое интеллектуальное безумие. Недаром же все, кто непосредственно сталкивался с «украинцами» и долгие годы с ними общался, единодушно отмечают всем им присущие симптомы явного психического рас­стройства, в медицине известного под термином «ши­зофрения». Вот свидетельство потомственного галича­нина, прекрасного знатока истории Червоной Руси док­тора Яворского, многие годы сталкивавшегося лицом к лицу с представителями украинского движения в самом его центре:

«Чтобы обосновать свои фантастические теории, даже только для оправдания своих личных взглядов, сепаратисты неизбежно должны унижаться до явных искажений и даже прямой фальсификации подлинной истории. Но такая мнимая база не может скрыть зияю­щей под ней научной пустоты. Поэтому у всех сепара­тистов всегда наличествует сознание неуверенности и даже виновности. Это особенно характерно для тех из них, которые знают, что врут, но по низменным рас­четам... не находят в себе нужного мужества, чтобы честно признать свою ошибку. Другие, безнадежно обманутые и ослепленные соответствующей пропа­гандой, остаются фанатически уверенными в пра­вильности своих национальных взглядов и так им преданными, что не могут спокойно ни слушать, ни даже понимать никаких возражений. Но в обоих слу­чаях внимательные наблюдатели уже отметили, что для всех сепаратистов характерно чувство неполно­ценности. Если к этому присоединяется патологиче­ская ненависть к родному общенациональному окруже­нию... как это проявляется по отношению ко всему русскому народу в некоторых кругах украинских се­паратистов... то такое явление следует отнести к бо­лезненным состояниям, определяемым обычно общим термином шизофрения»30.

Источник: Родин С.С. Отрекаясь от русского имени. Украинская химера. Москва, Крымский Мост-9Д, Форум, 2006 г., стр. 132-170


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить