Категория: История Украины
Обновлено: 01 Февраль 2016
Просмотров: 1275
Австро-Венгрия   проект "Украина"   мифы   факты   история   психоистория   Польша   Украина   Россия  
1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

На фоне кажущегося изобилия литературы по «украинскому вопросу» новая книга С. Родина стоит совершенно особняком. По двум причинам:

1.    Это единственная работа, которая рассматривает всю историю украинского движения — от его зарождения в начале 19 века и вплоть до наших дней. Конечно, подобный анализ делали и другие авторы, почему и рассеян он сегодня в десятках книги сотнях статей, и только у С. Родина — собран в одной книге, что делает ее незаменимой для всякого, кто хотел бы получить информацию по «украинскому вопросу» в максимально сжатом виде и при этом совершенно объективную, т.е. построенную не навторских измышлениях, а на многочисленных (и признаваемых всеми!) фактах исторической реальности.

2.    Все книги современных авторов, посвященные «украинской теме», страдают одним роковым изъяном — то ли прямо, то ли косвенно (через авторский контекст) они заставляют нас поверить, что «украинцы» все-таки представляют собой отдельный народ, хотя и очень близкий к русскому, а в прошлом даже составлявший с ним единое целое. Сжатым выражением подобного подхода может служить распространенное ныне среди русских патриотов выражение: «Русские, украинцы и белорусы — три ветви единого народа». И у «белорусов» и «украинцев» тут же возникает вопрос: а как называть этот «единый народ»? — и когда они слышат: Русскими, то начинают выступать с претензиями и излагать бредни о бесцеремонности и наглости «старшего брата». Авторская концепция С. Родина лишена всякой неясности и проистекающей из нее путаницы, он рассматривает самостийническое движение и «украинцев», и так называемых «белорусов», с единственно правильной, научной и фактически обоснованной точки зрения — как обычное движение СЕПАРАТИСТОВ.

Волапюк, как известно, представлял собой искусственный международный язык, изобретенный в 80-е годы XIX столетия пастором Шлейером в герцогстве Баденском. Пастор считал, что наличие у людей разных национальностей единого языка значительно облегчит им взаимопонимание и поможет избежать международных конфликтов, очень часто завершающихся кровавыми войнами. Несмотря на масонский утопизм идеи, у Шлейера нашлось немало приверженцев, и тысячи кружков его последователей в короткий срок расползлись по всей Европе. Немного странное стремление многих тысяч людей отказаться от собственного национального языка стало первым демонстративным проявлением набиравшего силу глобализма. Но в тот момент из этой абсурдной затеи ничего не вышло, и очень скоро волапюк стал синонимом тарабарщины и мешанины непонятных слов, что отнюдь не ослабило усилий по подрыву национальных языков. Так, в 1887 г. варшавским врачом Заменгофом на основе грамматических и лексических элементов ряда западноевропейских языков был создан еще один искусственный язык - эсперанто. Судьба этого новояза была более успешной, и еще во второй половине XX столетия можно было встретить его сторонников, которые даже умудрялись проводить международные «научные» конференции, но и эсперанто, в конце концов, отправился на свалку истории, хотя отдельные секты его почитателей существуют до сих пор.

Так называемый «украинский язык» из разряда тех же искусственных языков, разве что не претендует на статус международного средства общения.

Еще две сотни лет назад никакого «украинского языка» в Малороссии и в помине не было, и никому не приходило в голову вынашивать планы его создания. Малорусский этнограф А.Ф. Шафонский (1740-1811), составивший в конце XVIII века описание Черниговского наместничества (южной половины Черниговской губернии и западной половины губернии Полтавской), о языке малорусского населения писал, что он есть славянорусский и различается от великорусского (Русского) только произношением и выговором некоторых слов, а в существе, вся Малая Россия со всей Российской Империей употребляет один язык1.

Конечно, попытки литературного использования разговорной малороссийской «мовы», сложившейся за время трехсотлетней польской оккупации и представлявшей собой смешанный русско-польский диалект, имели место уже в XVIII веке в виде интермедий и виршей (поздравительных, шуточных, любовных), но спрос на такую литературу был невелик, а лексический багаж ее крайне беден. И в дальнейшем усилия придать ей литературность носили спорадический характер, и только на заре XIX столетия среди малороссов появился ряд любителей, писавших на «мове» более или менее удачные произведения. Наибольшую известность среди них приобрела «Перелицованная Энеида» И.П. Котляревского (1769-1838), для которой он воспользовался готовой канвой и даже стихотворной формой Русской «Энеиды наизнанку» Осипова, Богатая Русскими лексическими заимствованиями, эта пьеса представляла собой скорее поэтический шарж, чем «высокую литературу», и не зря Шевченко презрительно называл ее «смеховиной на московский лад». Да и сам Котляревский смотрел на свои малорусские произведения как на «баловство», и именно этим объясняется то обстоятельство, что его «Энеида» увидела типографский станок помимо желания автора.

Тем не менее, у Котляревского нашлись подражатели: харьковский поэт В.Г. Маслович (1793-1841), помещавший с 1816 года малорусские стихотворения в им же издаваемом сатирическом журнале «Харьковский Демокрит» и П.П. Гулак-Артемовский (1790-1865), студент, а затем и ректор Харьковского университета, печатавший с 1818 г. плоды своей малорусской музы в харьковском же периодическом органе «Украинский вестник». Большую популярность приобрела басня Гулака «Пан та собака», представлявшая переделку двух произведений польского писателя Красицкого Panі pies» и «Panniewartslugi»).

Но все эти попытки по-прежнему не выходили за рамки вполне безобидного чудачества, своего рода литературного эпатажа, и носили характер случайный и эпизодический. Даже для их создателей они представляли занятие побочное и второстепенное, а основным языком их общения и творчества являлся именно Русский. Лишь со временем в этих по виду чисто литературных опытах все более ясно стала сказываться политическая составляющая. Типичным выразителем ее явился историк Н.И. Костомаров (1817-1885). Будущий идеолог малороссийского сепаратизма до двадцати лет не только не говорил на «мове», но и совершенно ее не знал. Не понимал и произведений, написанных на ней. В своей «Автобиографии» он признается, что поначалу в качестве «учителя» и «переводчика» ему служил его шестнадцатилетний слуга, выходец из Малороссии. «Кроме того, где только я не встречался с коротко знакомыми малороссами, то без церемонии осаждал их вопросами: что значит такое-то слово или такой- то оборот речи»2. К созданию собственных произведений на «мове» Костомарова подталкивало уже не литературное «баловство», а сугубо политические мотивы. Именно литературу на разговорном малорусском диалекте выставлял он впоследствии в качестве «неопровержимого» доказательства существования отдельного «украинского народа». Между тем все сочиненные им «вирши» (изданные в Харькове в 1839 г. под названием «Украинские баллады») со всей очевидностью демонстрируют, что в момент их создания никакого отдельного от Русского «малороссийского языка» не существовало, ибо написаны они, хотя и намеренно испорченным, но все же Русским языком. С.Н. Щеголев называл эти стихотворения «опытами выворачивания русского языка на малорусский лад», и в обоснование своей мысли цитировал следующие перлы «малорусской поэзии» Костомарова:

«Не нам, Боже, розгадаты

Небесны глаголы;

Суди, Боже, нашу долю

Та по Твоій воли.

………………………………

Свиты, зоре, на всю землю,

Поки солнце зійде,

Поки Божій день на землю

Красотворный прійде.

* * *

Нас неволя, наша доля,

На свит породыла,

Подражныла свободою,

Тай не вдовольныла.

Свитять зори, як свитылы,

И будуть свитыты,

А мы, на их надивывшись,

Ляжем в землю тлиты»3...

Конечно, и сам Костомаров прекрасно знал, что «самостоятельный малорусский язык» еще только предстоит создавать, почему и двадцать лет спустя, приступая к изданию украинского журнала «Основа», по-прежнему был озабочен разработкой аргументов, которые подтверждали бы наличие отдельного «украинского языка», принципиально отличного от Русского. В письме к А. Котляревскому он писал (1859): «Необходимо написать большую, ученую, филологическую работу, где показать, что южнорусское наречие есть самостоятельный язык, а не неорганическая смесь русского с польским. Это необходимо, от этого зависит наше дело»4.

Странная вывернутая логика: разрабатывать «научные» доказательства наличия «языка», который еще только намеревались создать. В 1857 г. еще один столп малорусского сепаратизма П.А. Кулиш (1819-1897), хлопоча об издании украинского журнала, писал: «Если бы был журнал, то есть деньги на него, то можно б и найти дельных ребят, которые поняли бы, что нам нужно, и создали бы свой язык не хуже чехов и сербов». Сам Кулиш был как раз из таких «дельных ребят» и с чувством законной гордости сообщал своему корреспонденту: «Бот я, отдыхаючи, перевел по-нашему первую песню Чайлд-Гарольда так, будто и нет на свете московской речи, а только английская и наша»5...

«Отдыхаючи» можно, конечно, состряпать псевдолитературный жаргон (дурное дело нехитрое!) и даже строчить на нем бездарные произведения, но проблема читателей подобного чтива при этом остается неразрешимой. Что, собственно, и произошло с первым украинским журналом «Основа», на который идеологи малороссийского сепаратизма возлагали исключительные надежды. Не просуществовав и двух лет (с января 1861 по сентябрь 1862 года), он без всякого давления со стороны властей заглох сам собою по одной-единственной причине - отсутствию читателей. Уже тираж за 1861 г. не был распродан до конца, а с начала 1862 журнал стал испытывать серьезные финансовые затруднения из-за недостатка подписчиков, постоянно задерживал выход очередных номеров и совсем закрылся к концу года. Ничего удивительного: «украинский язык», на котором публиковалась большая часть его материалов, был понятен считанным единицам, и именно тем, кто принадлежал к избранному кругу его непосредственных изобретателей. Ни в Петербурге, ни в самой Малороссии читающая публика ничего не знала о существовании такого языка и, естественно, не могла его понимать.

В этом плане весьма показательный эпизод случился в 1861 году. Именно в «Основе» П.А. Кулиш решил предпринять попытку официального издания на «малорусском наречии» «Положения 19 февраля» об отмене крепостного права. Его хлопоты в этом направлении увенчались успехом, и 15 марта 1861 г. последовало разрешение на «перевод». Работа закипела. Кулиш при сотрудничестве Костомарова, Маркевича и официального редактора «Основы» В.М. Белозерского (1825--1899) разработал (т.е. придумал) юридическую терминологию. В апреле (темпы ковки новых слов просто неслыханные!) уже были отпечатаны корректурные листы первых 114 параграфов «Положения» и отданы на рассмотрение Государственного Совета. Здесь-то и обнаружилась вся нелепость затеи. Вместо непонятных крестьянину юридических терминов и других выражений официального (Русского) текста, которые ему мог легко растолковать любой местный интеллигент (священник, мировой посредник, местный учитель) в малорусском «перекладе» кишмя кишели и полонизмы, и исковерканные русизмы, и вновь образованные слова, смысл которых составлял секрет изобретателей и заведомо был не доступен расшифровке читателем-малороссом любого уровня грамотности. Получив соответствующие разъяснения от секретаря Госсовета, Кулиш должен был отказаться от своей фантастической затеи. «Перевод» так и остался незавершенным. «Украинска мова» упорно не приживалась на Русской почве...

Даже публикация в каждом номере «Основы» произведений Тараса Шевченко (ум. в феврале 1861) не спасла журнал от краха. Не вдаваясь в оценку творчества «мало- русского кобзаря», заметим только, что едва ли не большую часть своих произведений он написал по-русски, причем на Русском языке писал во всех родах словесности: и поэмы, и повести, и драмы. В 1841 году написаны им повесть в стихах «Слепая», драма «Никита Гайдай» и историческая мелодрама «Невеста». К 1842 г. относится написание драмы «Данило Рава», к 1843 - драмы «Назар Стодоля». В 1844-1846 годах он написал повесть «Наймычка», в 1845 - повесть «Варнак». К этому же периоду относятся его рассказы на Русском языке: «Художник», «Музыкант», «Прогулка» и ряд других. Даже свой дневник(!) Шевченко писал по-русски. Но утвердиться в Русской литературе, где в это время тон задавал великий Гоголь, у него не было никаких шансов. Слишком убогим и примитивным был его поэтический дар. Иное дело произведения на «малорусском наречии». Да при этом еще и с русофобской начинкой. В тогдашнем Петербурге, где вовсю уже орудовали идейные наследники декабристов, спрос на такого рода литературу был гарантирован. Талант при этом особой роли не играл. Шевченко, не без помощи Кулиша и Костомарова, быстро сориентировался в выгодах момента и стал ударно штамповать свои злобные, исполненные ненавистью «вирши». Три четверти из них были подражательны, безвкусны, глубоко провинциальны, и невысоко котировались в стане истинных ценителей поэзии. Зато любители «революционных потрясений» по достоинству оценили их разрушительный пафос и массово тиражировали под видом оригинальной «малороссийской литературы», вознеся Шевченко в ранг «национального пророка» и поэтического «гения». У того естественным образом закружилась голова, но даже после этого он не стал экспериментировать с языком и по-прежнему писал свои произведения на том разговорном малороссийском суржике, который знал с детства и который, несмотря на известную полонизацию, сохранял свою Русскую основу, почему и был понятен любому Русскому читателю. Если Шевченко и проявлял пристрастие к политическому малорусскому сепаратизму, то в литературном сепаратизме грешен не был. М.П. Драгоманов (1841-1895) замечал по этому поводу: «Шевченко не имел мысли непременно создавать отдельную украинскую литературу, ибо он писал свои повести по-русски, так же писал свой дневник, сценарий к «Стодоле» и тому подобное; видимо, Шевченко выбирал себе язык более легкий и более подходящий для данного случая, а не думал непременно создавать особую самостоятельную литературу и язык»6. В этом плане он ничем не мог помочь Кулишу и компании...

Многочисленные неудачи на пути создания псевдонародного «украинского языка» нисколько не поколебали энтузиазма его творцов. Впрочем, успехов им тоже не добавили. Показательна в этом плане судьба еще одного украинского журнала «Громада», издание которого предпринял М.П. Драгоманов. В 1876 г. он покинул Россию и со специальной целью основать за границей «свободное украинское слово» осел в Женеве, где и начал выпуск «Громады». Журнал издавался на пожертвования, собранные в Малороссии. Здесь же обсуждался вопрос, на каком языке публиковать его материалы, и мнение тех, кто собирался в нем сотрудничать, было единодушным: по-украински. «И что же? - вспоминал Драгоманов позднее. - Как только дошло до распределения статей для первых книг «Громады», сразу же послышались голоса, чтобы допустить не только украинский, но и русский язык». Те, кто гордо величал себя «украинцами», с пеной у рта доказывая, что существует особый «украинский язык», ничего не могли на нем написать, поэтому, когда от слов перешли к делу, число энтузиастов, обещавших печатать свои материалы в журнале, резко пошло на убыль. Десять из двенадцати главных его сотрудников «не написали в нем ни одного слова». Из двух десятков людей, «обещавших сотрудничать в «Громаде» и кричавших, что надо «отомстить» правительству за запрещение украинской печати в России, осталось при «Громаде» только четверо. Двум из них пришлось импровизированным способом превратиться в украинских писателей».

Столь же импровизированный характер носил и язык, на котором эти «писатели» созидали свои «украинские» произведения: кроме них, его никто не понимал. «Нас не читали даже ближайшие друзья, - признает Драгоманов. - Для них просто тяжело было прочесть по-украински целую книжку, да еще написанную прозой, и они не печатали своих статей по-украински ни в «Громаде», ни где бы то ни было, тогда как часто печатались по-русски». «Украинский язык» и на исходе XIX века, несмотря на лихорадочную деятельность по его конструированию, все еще представлял собой искусственный, мертворожденный жаргон, обслуживающий потребности членов немногочисленной политической секты. Неудивительно поэтому, что у авторов, пишущих на нем, напрочь отсутствовала читательская аудитория. «За все время существования женевского издательства, - пишет Драгоманов, - я получал от самых горячих украинофилов советы писать по-украински только про специальные краевые дела (домашний обиход!), а все общие вопросы освещать по-русски». Драгоманов раскрывает и «секрет» этого стойкого неприятия «ридной мовы» даже в стане «щирых украинцев»: «Для украинской интеллигенции, так же как и для украинофилов, русский язык еще и теперь является родным и природным». Родной была для них и Русская литература: «Российская письменность, какова бы она ни была, является до сих пор своей, родной для всех просвещенных украинцев, тогда как украинская существует у них для узкого круга, для «домашнего обихода», как сказал и Ив. Аксаков и Костомаров»7.

Само творчество на «украинском языке» являлось для этих «писателей» не более чем выражением их политической оппозиции и этнического нигилизма, и собственно к литературе не имело отношения. Это вынуждены были признавать даже самые завзятые «украинцы». Тридцать лет спустя после признания М.П. Драгоманова украинский литературный критик Сриблянский отметит (1910): для большинства наших писателей литература не является средством проявления своего внутреннего «я», а отождествляется с патриотизмом (естественно, «украинским»). Чтобы быть патриотом, господин X начинает писать по-украински, не зная украинского языка8... Попутно замечу: только «украинец» способен на такое: творить на языке, которого не знает! И только благодаря такого рода «подвигам», процесс созидания «украинской литературы» пусть и медленно, но шел вперед. Но в силу тех же причин «становление» этой «литературы» еще и в начале XX столетия носило откровенно болезненный и карикатурный характер, когда десятки «малых Тарасиков», в основе своей представлявших горькую, обидную бездарность, тоннами штамповали виршованную макулатуру на украинском новоязе. Ю.А.Яворский (1873-1937), воочию наблюдавший этот патологический процесс в Галиции, так определял его смысл:

«Нужно только ближе рассмотреть всю современную малорусскую или, как она величается, «украинскую» литературу, чтобы убедиться, что это только болезненный нарост на русском народном теле. Приглянувшись, мы увидим, что все эти Школиченки, Подоленки, Торбенки и другие «енки» - не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политические солдаты, которые получили приказание: сочинять литературу, писать вирши по заказу, на срок, на фунты. Вот и сыплются как из рога изобилия безграмотные литературные «произведения», а в каждом из них «ненька Украина» и «клятый москаль» водятся за чубы. Ни малейшего следа таланта или вдохновения, ни смутного понятия о литературной форме и эстетике не проявляют эти «малые Тарасики», как остроумно назвал их Драгоманов, но этого всего от них и не требуется, лишь бы они заполняли столбцы «Зори» и «Правды» (газеты украинофильской партии в Галиции, - С.Р.), лишь бы можно статистически доказать миру, что, дескать, как же мы не самостоятельный народ, а литература наша не самостоятельная, не особая от «московской», если у нас имеется целых II драматургов, 22 беллетриста и 33,5 поэта, которых фамилии оканчиваются на «енко»?»9...

Этот откровенно заказной характер производства «украинских произведений» привел к небывалому распространению в среде «украинских авторов» самого беспардонного плагиата. Творцы «украинской литературы» без всякого стыда и стеснения заимствовали сюжеты у других писателей (в основном, утех, кто писал по-русски), переносили действие на малороссийскую почву, переименовывали литературных героев на местный манер и, таким образом, выдавали на-гора очередной «шедевр» «украинской литературы». Нередко подобное воровство обнаруживалось, и тогда вспыхивали скандалы, дело доходило даже до судебных процессов, что нисколько не меняло направления «творческих поисков» самостийных авторов.

Первый конфуз на этой почве случился в 1863 г. в области «украинской музыки», когда на сцене Мариинского театра в Петербурге впервые была поставлена опера С.С. Гулака-Артемовского (1813-1873) «Запорожец за Дунаем». Опера имела большой успех, но уже в следующем сезоне ее сняли с репертуара. Оказалось, что музыку для «своей» оперы Гулак-Артемовский большей частью «позаимствовал» у... Моцарта (из оперы «Похищение из сераля»), лишь добавив туда несколько народных малороссийских песен и чуть-чуть переработав отдельные места. Разразился скандал. Театральные критики обвинили «композитора» в плагиате. Но, несмотря на конфуз в Петербурге, в Малороссии опера стала очень популярной. Как отмечал современник, фрагменты из этого произведения «часто поют украинские любители пения, не подозревая, что они исполняют музыку Моцарта. Опера Моцарта «Похищение из сераля» на Украине никогда не исполняется, а «Запорожца за Дунаем» хорошо знает каждый украинский театрал». И в самом деле: зачем нужен Моцарт, когда имеется свой украинский Гулак?..

Но особенно отличились на поприще присвоения чужих идей и сюжетов украинские драматурги: М.П. Старицкий (1840-1904), М.Л. Кропивницкий (1840-1910), И.К. Карпенко-Карый (1845-1907), Н.К. Садовский (1856 - 1933) и другие, менее известные их «коллеги». Сюжеты они «одалживали» у А.Н. Островского, А.Ф. Писемского и других Русских писателей. М.П. Старицкому в этом «почетном» списке справедливо принадлежит первое место. Позднее литературоведы установили, что сюжеты всех пьес этого «автора», кроме одной, определенно «позаимствованы» у других (не только у известных Русских литераторов, но и деятелей провинциальной малорусской литературы). Лишь по поводу пьесы «Не судилось», очень похожей по содержанию на пьесу М.Л. Кропивницкого «Доки сонце зійде, роса очі виїсть», специалисты не пришли к однозначному выводу: кто у кого украл.

Не отставали от «драматургов» и творцы других отраслей «украинской литературы». Так, при рассмотрении цензурой в 1894 г. рукописи басен Л.И. Глибова было установлено, что из 107 помещенных там произведений 87(!) заимствованы у И.А. Крылова и лишь переведены на «малорусское наречие», а остальные взяты у других, менее известных Русских авторов. Между тем издатели (сам Глибов к тому времени уже умер)

пытались выдать эти басни за оригинальные произведения «украинского байкаря». Цензура книгу запретила, после чего посыпались жалобы на «притеснения» и, что самое интересное, «украинцы» добились-таки разрешения издать сборник басен, хотя и в несколько урезанном виде10...

С началом нового XX века вал «украинской литературы» с каждым годом количественно возрастал, но качественно она так и продолжала оставаться никому не нужной макулатурой, которую - в виду отсутствия спроса - приходилось распространять в основном бесплатно. Ее искусственно мутированный «украинский язык», несмотря на титанические усилия его создателей по внедрению своего детища в жизнь, был так же чужд населению Малороссии, как и столетие назад, когда появились первые произведения на «мове». Даже снятие всяких официальных ограничений, приведшее к, лавинообразному росту украиномовной литературы, в том числе прессы, нисколько не изменило положения. Один из активнейших деятелей украинства Ю. Сирый (Тищенко) писал об этом времени: «Помимо того маленького круга украинцев, которые умели читать и писать по-украински, для многомиллионного населения Российской Украины появление украинской прессы с новым правописанием, с массой уже забытых или новых литературных слов и понятий и т.д. было чем-то не только новым, а и тяжелым, требующим тренировки и изучения».

Но желающих «потренироваться» в изучении искусственного украинского новояза было немного, поэтому, по свидетельству того же Тищенко-Сирого, даже «Рідний край», одна из самых распространенных украиномовных газет, имела всего около 200 подписчиков, (да и тех, в основном, из среды украинских политдеятелей). «И это в то время, когда такие враждебные украинскому движению и интересам украинского народа русские газеты, как «Киевская мысль», «Киевлянин», «Южный край» и т.д., выходившие на Украине, имели огромные десятки тысяч подписчиков и это подписчиков - украинцев, а такие русские журналы дешевого качества, как «Родина», «Нива» и т.д., выходили миллионами экземпляров и имели на Украине сотни тысяч подписчиков»11.

Украинские газеты того времени наполнены жалобами на отсутствие всякого интереса к украинской прессе со стороны малороссов. Проанализировавший эту сторону вопроса С.Н. Щеголев приводит весьма красноречивые факты. Харьковский «Сніп» (1912) опубликовал письмо своего подписчика, который «изверился в необходимости развивать украинскую культуру, ибо ... украинский народ не хочет читать своей литературы, украинская молодежь поднимает на смех свой язык и национальность ... а украинского газетного языка народ не понимает». «Рада» приводила выдержку из письма одного бывшего участкового агронома (1912): «Скажу вам, что в Екатеринославщине, Херсонщине и Таврии население говорит почти по-русски; украинские книги здесь уже не понятны. Я сам раздавал «Розмови про сільске хазяйство», и большинство крестьян возвращало их обратно, высказывая сожаление, что ничего не понимают. Обыкновенно просят дать книг русских»... А вот картинка с Волыни из села Жеребков (1910). Люди здесь «ревностны к науке»: каждый хозяин обязательно посылает своих детей в местную одноклассную школу, а то и в двуклассную школу соседнего местечка. Много молодых хлопцев учится по городам в различных училищах, а есть и такие, что учатся в Петербургском университете. Большинство крестьян праздничную гульбу заменили чтением газет и книг. Здесь выписывают до 30 газет, исключительно Русских... Из села Пасицели Херсонской губернии сообщали (1911), что открытая при потребительской лавке продажа книг идет вяло. Почти все книги на «украинском языке», но люди почему-то их неохотно берут. Возьмет человек книгу в руки, поглядит и со словами «Це щось не по-нашему» кладет ее обратно... По сообщению корреспондента «Рады» из Сумского уезда (1911) человек, впервые попавший в Сумы, никогда не подумает, что этот город украинский, а не московский (?): настолько люди тут «обрусели»(?!), настолько «отреклись от самих себя». Изо всего Сумского уезда, добавляет тот же корреспондент, лишь душ десять выписывают украинские газеты и журналы, прочие же читают исключительно русскую литературу, «как более понятную, чем малороссийская»12...

Несколько десятилетий титанических усилий по ускоренному созданию «украинского языка» так и не привели к какому-либо плодотворному результату: он по-прежнему находился в стадии формирования. Та же газета «Рада» в обращении к своим читателям в 1911году вынуждена была признать, что «украинский литературный язык только лишь вырабатывается, и еще не успел приспособиться к народному», а потому просила подписчиков, знающих только народное наречие, не смущаться, если для них язык газеты непонятен. Редакция затем сознавалась, что и сотрудники ее сами лишь «учатся писать на своем языке»! Такая вот «ридна мова», на которой взрослые образованные люди, насилуя себя, вынуждены были «учиться писать»13. Вечный нескончаемый ликбез по-украински...

Впрочем, «украинцы» не теряли оптимизма. Так, М.С. Грушевский, принимавший самое непосредственное участие в разработке украинского новояза, рекомендовал апологетам самостийничества не падать духом и мужественно преодолевать возникающие при овладении «мовой» трудности, а для прочтения и уразумения украинских статей или книжек максимально «напрягать свое внимание» и почаще «заглядывать в словарик». Для пущего же вдохновения отсылал их к образам Священного Писания: «Ветхозаветная легенда повествует о своем национальном герое, что он в пылу гнева, не имея иного оружия, побил тысячи врагов ослиною челюстью, которая попалась ему под руку. Я думаю, что наши современные культурные орудия - литературный и научный язык, терминология, правописание - представляют все-таки нечто лучшее той ослиной челюсти. Но, если бы все это было действительно только ослиной челюстью, то и с этим орудием мы сумеем совершить великие подвиги на ниве культурно-национального возрождения нашего народа. Иного оружия, иных средств мы не имеем и не будем иметь»14.

«Язык» предлагался в качестве оружия и средства «истребления врагов». Такого рода «культурное орудие» и ковалось ускоренно в течение всего XIX века идеологами малороссийского сепаратизма.

Иного оружия, действительно, не было дано.

Все нелепости формирования «украинского языка», его искусственность и нежизнеспособность как раз и объясняются той разрушительной ролью, которую изначально отводили вновь изобретаемому новоязу его творцы: раскол единой Русской нации, отделение от нее малороссов и превращение их в отдельный «украинский народ». Так как малороссы хорошо помнили, что они именно Русские, следовало для них создать особый «украинский язык», внушить им, что именно он, а не Русский, является для них «родным», приучить (заставить) их пользоваться им, а затем на этом основании объявить «украинцами». Для Русских патриотов эта истинная цель украинства уже в то время никакой тайны не составляла, и они повели решительную борьбу с самостийничеством. Однако поначалу им пришлось столкнуться с совершен но украинофильской позицией Русского правительства и затратить немало усилий на то, чтобы изменить его отношение к малороссийскому сепаратизму.

С восшествием на престол нового Императора Александра II (1855-1881) Петербург превратился в самый настоящий центр и рассадник украинства. Были амнистированы осужденные в предыдущее царствование активисты тайного общества малорусских сепаратистов «Кирилло- Мефодиевское братство»: Костомаров, Кулиш, Шевченко и др. Снят запрет на публикацию их произведений. Возвращенный из ссылки Костомаров получил место профессора Петербургского университета. Его появление в университете было отмечено с невиданным триумфом - после первой лекции новоиспеченного профессора вынесли из аудитории на руках. У Кулиша в Петербурге появилась собственная типография. За 1860-1862 гг. он издал в ней на «мове» в серии «Сельская библиотека» 39 различных брошюр, что равнялось числу «украинских книг» за предыдущие 40 лет15. В 1858 г. вернулся в столицу и Шевченко. Деятельность сепаратистов закипела с еще большим размахом.

В связи с отменой крепостного права Русское правительство и общественное мнение были озабочены развитием начального образования для крестьян. На эту благодатную почву, прежде всего, и перенесли свои усилия малороссийские самостийники, и под видом распространения в народе грамотности принялись активно насаждать в его среде свои сепаратистские идеи. О размахе этой деятельности и полной ее открытости свидетельствовало уже то, что в начале 1862 г. в Петербурге и Москве можно было свободно купить шесть (!) «малороссийских букварей» разных авторов, в том числе Кулиша и Шевченко. Власти не только не чинили препятствий их изданию, но еще и ассигновали через Министерство просвещения 500 рублей для печатания учебников на «мове» для народных школ, даже не задумываясь над тем, что само наличие подобной литературы дает в руки сепаратистам неотразимый аргумент в пользу существования отдельной «малороссийской народности»: «самостийный» язык - «самостийный народ»!..

О более чем солидных тиражах такого рода литературы говорит следующий факт. В начале 1861 г. группа харьковских «украинцев» отправила Киевскому митрополиту Арсению 6000 (!) экземпляров букваря Шевченко для использования в народных школах. То, что организаторы этой акции даже не запросили предварительно митрополита Арсения о его готовности принять книгу, но сразу послали ему такое огромное количество экземпляров, войдя в весьма серьезные расходы, свидетельствует о полной их уверенности в том, что никаких препятствий они не встретят.

Их и не было. Насколько далеко в этот момент заходила лояльность Русской власти к нарождающемуся украинству, можно судить по позиции, занятой Святейшим Синодом, цензуре которого подлежали все книги религиозного содержания. В 1862 г. сего разрешения была напечатана на «мало- русском наречии» подготовленная священником Степаном Опатовичем и предназначенная для народа «Священная история». Хотя со стороны «народа» никаких просьб на этот счет не поступало. Малороссов вполне устраивала православная литература на Русском. В том же 1862 г. на Русский язык было переведено Евангелие. О популярности Русского перевода Евангелия среди крестьян Малороссии можно судить уже потому, что только с 1863 по 1865 гг. разошлось более 1 миллиона 250 тысяч экземпляров этой книги. Тем не менее, Синод готов был согласиться и на публикацию Евангелия, переведенного на «малорусское наречие» Ф.С. Морачевским. Терпимое отношение Церкви к экспериментам с «украинским языком» предопределяло пассивность в этом вопросе не только Русского общества, уже вполне пораженного заразой «либеральных устремлений», но и Русской власти...

Самостийники с лихвой воспользовались предоставленными возможностями. Вот типичная для того времени картинка: «По украинским селам стали появляться, в бараньих шапках, усердные распространители малороссийской грамотности и начали заводить малороссийские школы... Пошли появляться книжки на новосочиненном малороссийском языке. Наконец, одним профессором (речь идет о Костомарове. - С.Р.), составившим себе литературную известность, торжественно открыта национальная подписка для сбора денег на издание малороссийских книг и книжек»14. Кампания по сбору средств проходила при самом активном участии Русского «передового общества». Например, 6 апреля 1863 г. в петербургском Дворянском собрании состоялся литературно-музыкальный вечер в пользу издания книг для народа на «малороссийском наречии». На вечере выступали К.И. Бестужев -Рюмин, В.И. Каховский, Н.Г. Помяловский. Доклад самого Костомарова несколько раз прерывался оглушительными рукоплесканиями. И ни одному из присутствовавших «прогрессивных деятелей», устроивших овацию сепаратисту и считавших себя, по- видимому, очень умными, почему-то не пришло в голову, что через каких-нибудь полвека, не в последнюю очередь благодаря их поддержке украинства, Киев, Полтава, Одесса и еще множество Русских городов и весей будут объявлены «иностранными»...

Но не все были столь слепы и глухи к нарождавшейся угрозе. Национально мыслящие Русские люди обратили, наконец, внимание на деятельность «украинцев», явным образом направленную на раскол Русской нации и деформацию ее национального сознания. Первыми забили тревогу малороссы. Так, профессор филологии Киевского университета С.С. Гогоцкий (1813-1889), автор первого в России многотомного философского словаря - «Философский лексикон» (тт. 1-4), дал достойную отповедь усиленным попыткам сепаратистов внедрить в отношении Малороссии и ее жителей новые термины - «Украина», «украинцы», «украинский». Гогоцкий подчеркивал, что невозможно «придать Украине, этому обыкновенному названию местности, территориальной окраины, такое значение, которого она никогда не имела, не имеет и иметь не может ... Украина это название вовсе не одновременное с происхождением первичных частей Древней Руси, а гораздо позднейшее, и притом название, как мы сказали, только полосы территории на юг от Киева, или даже от Роси... Наш юго-запад не украйна, с древнейших времен русской истории этот русский край носит уже название Руси, русского ... Оттого и до сих пор на юго-западе говорят, например, русский фольварок, в отличие от польского ...но никто никогда не говорил и не говорит:... украинский фольварок. ... По какому же праву мы позволяем себе вторгаться с украинскими планами в землю издревле русскую, а не украинскую? Ведь подобные названия - не кличка, которую можно переменять как угодно. Кто в самом деле уполномочивал украинолюбцев отнимать у нас древнее название Русских и все принадлежности этого названия, в том числе и наш общий, культурный русский язык, выработавшийся таким долговременным и многотрудным процессом нашей истории, и все это заменять чем-то украинским, т.е. возникшим гораздо позднее, чисто частным и обозначающим только крайнюю местность?... Смешное и жалкое увлечение, будто украинское может быть для нас выше и важнее русского!»17...

Малороссы же первыми указали и на явно подрывной характер украинской «учебной» литературы для народа. Тот же С.С. Гогоцкий в своем письме в Петербург (19 декабря 1859) священнику Василию Гречулевичу, автору одного из многих появившихся в то время «малороссийских букварей», отмечал антирусскую направленность его «учебника»:

«В букваре своем вы прекрасно сделали, что напомнили народу его же понятиями о всех подлостях Ляхов... Но мне кажется, вы не приняли во внимание обстоятельств всей Малороссии, когда: а) намекаете народу о какой-то самостойкости (Самостойкость нас убила бы в один год.); б) хотя не прямо, но косвенно, молчанием проводите разделение между нами и Великоруссами, тогда как именно нужно внушить нашему народу крепко, что наше благо только и только в единстве всех Русских племен... в) вообще в вашем букваре вы, заметно, желаете поставить наш народ во враждебное отношение к России и напрасно устранили употребление литературного русского языка»18.

В этом же письме Гогоцкий указывал и на тех, кто был в первую очередь заинтересован в разжигании малороссийского сепаратизма, поляков:

«Мы должны всячески поддерживать единство трех племен Русских, а иначе ... Латино-Ляшская партия его (мало- российский народ) сейчас же раздавит или по крайней мере прямо подавит и ассимилирует. Ляхи это отлично понимают, и потому-то они постоянно, под видом искреннейшего благо- желания, нашептывают нам, что Малороссия может быть самостоятельною. Нас-то, Западных Малороссиян, обмануть трудно; но Восточные Малороссияне, как я заметил, легко даются и уже дались в обман. Они не замечают того, что Ляхам и Иезуитам только того и нужно, чтобы: 1-е,развить нерасположение в Малороссиянах к Великорусам; 2-е развить мысль об отдельности, и 3-е, вытолкать употребление литературного русского языка. Ляхи очень хорошо знают, что если бы Малороссия оторвалась от Великороссии, то первую, особенно Западную, они схватили бы тотчас и задушили, как кот мышку»19...

Огромное влияние поляков в Малороссии, особенно на правобережье Днепра, объяснялось тем, что они и после присоединения края к России продолжали занимать господствующее положение не только в его экономике, но и в культурной жизни. Вплоть до 1864 г. Русская власть ничего не сделала для того, чтобы освободить край от враждебного России польского влияния. Польские помещики продолжали удерживать в своих руках господство над Русской деревней. Сильные позиции сохраняли поляки и в органах дворянского самоуправления. Но особенно заметно польское влияние проявилось в сфере образования. В 1803 г. по указанию Императора Александра 1 был образован Виленский учебный округ из восьми губерний: Виленской, Гродненской, Минской, Могилевской, Киевской, Подольской и Волынской, то есть из тех Русских областей, которые были присоединены к России в результате разделов Польши в XVIII веке. Попечителем этого округа вплоть до 1823 г. состоял поляк князь Адам Чарторыйский (1770-1861), личный друг Императора Александра, в течение четырех лет совмещавший должность «попечителя» со званием помощника государственного канцлера, а затем и министра иностранных дел. О политических пристрастиях этого польского деятеля можно судить по следующим фактам его биографии. В 1792 г. в рядах польской армии он участвовал в боевых действиях против Русских, после чего бежал в Англию. Узнав о восстании Костюшко (1794), попытался вернуться на родину, но по распоряжению австрийских властей был арестован в Брюсселе, и только этот арест помешал ему принять непосредственное участие в восстании. Во время польского мятежа 1830-1831 гг. Чарторыйский возглавил повстанческое «правительство», а после подавления мятежа осел в Париже, где продолжал активно составлять заговоры против России. Из этого краткого перечня можно понять, какими приоритетами на должности «попечителя» Виленского учебного округа руководствовался Адам Чарторыйский...

Ближайшим «просветителем» правобережной Малороссии стал еще один поляк Тадеуш Чацкий (1765-1813), друг и единомышленник Чарторыйского. С 1803 г. и вплоть до самой своей смерти он состоял визитатором (ревизором) учебных училищ в Киевской, Подольской и Волынской губерниях. Училищный устав, выработанный Чацким при участии известного польского террориста Гугона Коллонтая, был в 1805 г. утвержден Александром I. В том же году состоялось открытие классической гимназии в городе Кременце, переименованной в 1819 г. в лицей. О национальном составе учащихся этого учебного заведения можно судить уже по тому, что оно притягивало в свои стены польскую молодежь даже из Австрии и Пруссии, а в 1831 п, когда был получен указ о закрытии лицея, там не нашли ни одного ученика: все были в рядах польских повстанцев. Кстати, именно перу Чацкого принадлежал псевдонаучный труд «О названии »Украина» и зарождении казачества» (1801), в котором этот польский граф доказывал, что «украинцы» произошли от укров, особой орды, пришедшей на место будущей «Украины» из-за Волги в VII веке! От укров - «Украина», от «Украины» - «украинцы», - такую схему этногенеза «украинского народа» проповедовал «ревизор» Чацкий. Следует ли после этого удивляться тому что, например, в Уманском училище Киевской губернии учителя-поляки открыто учили, что Россия за Днепром, а здесь - «Украина», населенная особой ветвью польского народа - «украинской». А если учесть, что по протекции Чарторыйского и Чацкого польские преподаватели заполонили едва ли не все учебные заведения Малороссии, направленность гуманитарного образования в крае была вполне очевидной. Недаром же идейные взгляды большинства деятелей малороссийского сепаратизма формировались под непосредственным влиянием польских «наставников». Политическое кредо Костомарова, например, во время организации «Кирилло-Мефодиевского братства» во многом оформилось под воздействием поляка Зеновича - бывшего профессора Кременецкого лицея, а «Книги бытия украинского народа» (1847), написанные Костомаровым как некое подобие историософской «платформы» этого самого «братства», по сути, являются перепевом «Книг польского народа и польского пилигримства» Адама Мицкевича. Уже знакомый нам Гулак-Артемовский, поступив в число студентов Харьковского университета, одновременно занял там в 1818 г. преподавательскую кафедру польского языка и польской литературы. Польский дух господствовал в университете. До 1831 г. там преподавали профессора-поляки Данилович, Криницкий, Валицкий, Александр Мицкевич, Галицкий, Станиславский и Ильдефонс Коссов. Попечителем учебного округа 12 лет состоял еще один друг Чарторыйского граф Северин Потоцкий. В этой польской культурной атмосфере и формировалось украинское мировоззрение Гулака-Артемовского, Костомарова и многих других деятелей малороссийского сепаратизма...

Нам неизвестно, как отреагировал о. Василий (Гречулевич) на сделанные С.С. Гогоцким замечания, но в частном письме киевского профессора отразились настроения и опасения, господствовавшие в то время в Малороссии.

«У нас в Киеве только теперь не более пяти упрямых хохломанов из природных малороссов, а то (прочие) все поляки, более всех хлопотавшие о распространении малорусских книжонок, - в это же время сообщает видный малорусский общественный деятель К. Говорский. - Они сами, переодевшись в свитки, шлялись по деревням и раскидывали эти книжонки; верно пронырливый лях почуял в этом деле для себя поживу, когда решился на такие подвиги»20.

Издававшийся в Киеве историко-литературный журнал «Вестник Юго-Западной и Западной России» в 1862 г. писал о польских замыслах: «Старинным благожелателям России хотелось бы во что бы то ни стало ослабить ее могущество, поразить и втянуть в свои сети южную и юго-западную Русь и вот снова искусно пускается в ход мысль между нами малороссами, проникнутая по-видимому самым бескорыстным ей желанием добра: к чему единство с Россией? Как будто вы не можете употреблять только свой малороссийский язык и образовать самостоятельное государство? Самая коварная злоба в этих змеиных нашептываниях так очевидна, что при малейшей доле проницательности можно бы понять ее... И однако же некоторые пустые головы, сами не зная того, кем они втянуты в сети, готовы вторить об отдельности южной Руси, издеваться над образованнейшим из всех славянских языков - языком русским».

Против этих-то «пустых голов», не отдающих себе отчета в том, что происходит, и выступал журнал: «Не книги малороссийские, а эти слепые усилия навязать нам вражду к великорусскому племени, к церкви, к духовенству, к правительству, т.е. тем элементам, без которых наш народ не избег бы снова латино-польского ига, заставляет нас же малороссов негодовать на некоторых любителей мало- русского языка, сознательно или даже бессознательно превращающихся в сильное орудие давних врагов южной Руси»21...

В сущности, попытки узаконить «малороссийский диалект» являли собой откровенное лакейство перед поляками некоторой части малорусской интеллигенции, наглядно демонстрируя моральную и нравственную ее зависимость от бывших панов. Об этом писал один из авторов того же журнала: «Малорусское просторечие как явление временное, случайное, как говор, сложившийся для выражения бедной жизни народа русского под влиянием польским, есть явление для нас понятное, почти безразличное в устах запорожца времен Мазепы; но отстаивать, тем более обособлять это наречие теперь, после вековой почти, нераздельной жизни разных членов семьи русской?»... Подобное намерение означает попытку «окаменять это наречие, увековечивать в нем ржавчину, въевшуюся в кости русские от цепей чуждого рабства».

Кроме того, малорусский диалект, функционируя исключительно на бытовом уровне, не в состоянии выполнять роль полноценного языка образования и науки. «Чтобы создать из подобного наречия язык, а особенно литературу, нужно сделать то же, что должен был бы сделать человек, у которого нет и гроша, а ему хочется иметь миллион, то есть украсть его или одолжить. Чтоб и просторечье малорусское сделать органом всех выводов, изобретений и наблюдений науки, создать то есть малорусскую литературу, для этого оно непременно должно или украсть, или взять на прокат у языка русского или польского очень многое», прежде всего в плане грамматики и терминологии. Заимствование из Русского литературного языка представляется наиболее логичным и вполне естественным. Но в этом случае «порченое наречие, малорусский жаргон преобразится в чисто русский язык», сделав саму затею сепаратистов совершенно бессмысленной. Поэтому они и идут путем заимствований из польского языка: «Кроме закрепления бесчисленных чуждых русской речи слов и оборотов, насильно вторгшихся в нее от причин, теперь несуществующих, они поминутно обращаются к лексикону своих и наших приятелей (т.е. поляков. -С.Р.) только лишь для того, чтобы не обращаться к словарю родному, русскому Сюда относятся: «погляд», «оповідання», «омана», «наданий», «одностайний», «жаданьє» и многие другие, которых нет в малорусском говоре, происхождение которых очевидно. Когда все эти непрошенные протекторы обособления малорусского наречия начнут подвигаться по этому пути вперед, они незаметно попятятся назад, в объятия латино-польской пропаганды: их наречие из порченого русско-славянско- польского обратится, может быть, в язык, но, конечно, порченный - польский, и они, изменив языку предков, запишут в истории имена свои рядом с теми из них, которые изменили вере предков»22.

Особо следует подчеркнуть, что это возмущение предательской, по сути, деятельностью малорусских самостийников разделялось большинством населения Малороссии. Достаточно полно передает отношение тогдашних малороссов к затеянной сепаратистами возне по выработке самостийного «украинского языка» письмо председателя Киевского цензурного комитета Новицкого, отправленное им министру внутренних дел П.А. Валуеву 27 июня 1863 года. В нем Новицкий указывал, что «само возбуждение вопроса о пользе и возможности употребления этого (малороссийского) наречия в школах принято большинством малороссиян с негодованием. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный на него влиянием Польши». «Общерусский язык», говорилось далее в письме, для народа «гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для него некоторыми малороссами и в особенности поляками так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказывать противное, большинство самих малороссиян упрекает в каких-то сепаративных замыслах, враждебных России и гибельных для Малороссии». Завершалось письмо указанием на то, что явление малороссийского сепаратизма «тем более прискорбно и заслуживает внимания правительства, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением»23...

Но малороссы не только возмущались, но и действовали. В 1862 г. Комитет для рассмотрения уставов под председательством профессора Киевского университета И.Я. Нейкирха единогласно постановил заменить в уставах низших и средних учебных заведений слова «отечественный язык» на «русский язык». А в следующем 1863 г. Гогоцкий и И.Г. Кулжинский (1803-1884) выпустили в Киеве специальные брошюры, направленные против применения «украинского языка» в школах Малороссии24. При этом Кулжинский в своей брошюре особенно подчеркивал, что «малороссийское наречие есть тот же общерусский язык, только испорченный в то время как Малороссия стенала под игом Польши. Со времени возвращения Малороссии и сплочения в одно целое с прочею Россией, малороссийское наречие начало очищаться от проказы полонизмов и с каждым днем более и более сближаться с родным своим русским языком». Даже безграмотные крестьяне понимали, что именно Русский язык является для них родным, почему, например, с возмущением встречали намерения отдельных батюшек произносить церковные проповеди на малороссийском наречии. Рассказав об одной из таких попыток, Кулжинский отмечал: «Простолюдины обиделись таким оборотом проповеди, многие тотчас вышли из церкви, а другие начали шушукаться между собой и переглядываться. Потом хотели было жаловаться архиерею на священника за то, что он посмеялся над ними в церкви и заговорил до них такою мовою, как они в шинке лаются меж собою»... Другой автор из Нежина А. Добротворский, обращаясь к украинофилам, писал о том же самом (февраль 1863): «Местные внимательные наблюдения... убедили бы вас, между прочим, что нашему малороссу простолюдину гораздо понятнее общерусский наш язык, нежели сочиняемый вами книжный украинский. Причина в том, что первый есть язык естественный, временем выработанный, а потому язык живой, до известной степени чистый, общеупотребительный и современный; а ваш книжный украинский - есть язык или совершенно искусственный, или слишком местный (полтавский, черниговский), значительною долею слов и оборотов своих давным-давно устаревший и, следовательно, свое время отживший ... «Основа» очень кстати к каждой книжке своей прилагает объяснение неудобопонятных южнорусских слов. Без этого словаря, действительно, не понять бы малороссийских сочинений, помещаемых в «Основе», не только великороссу, но и малороссу»25.,.

Начатую в Киеве борьбу с малороссийским сепаратизмом в Москве поддержал М.Н. Катков (1818-1887) в издаваемых им «Московских ведомостях» и «Русском Вестнике». Поначалу он тоже относился к деятельности «украинцев» вполне терпимо, но со временем сумел разгадать подлинные устремления инспирируемого ими движения: «Прежде с.-петербургские украйнофилы смиренно заводили журналец для того, чтобы помещать в нем, между прочим, малороссийские сказочки и стишки, и трепетали, чтобы какие-нибудь неосновательные подозрения не помешали им в этом невинном и добродушном занятии; а теперь эти господа берут под свою опеку десять миллионов Русского народа и хотят навязать им особую народность, переводят на вновь сочиняемый ими язык законы Российской Империи и Священное Писание, открывают общественную подписку на издание малороссийских учебников, затевают издавать в Киеве народную газету на этом вновь сочиняемом языке и питают надежду, что правительство окажет им свое могущественное пособие на образование малороссийских школ, которых малороссийский народ не хочет, и которых могут хотеть только заклятые враги русской народности»26.

Отметил знаменитый публицист и полную абсурдность самой идеологии сепаратистов, выразившуюся, в частности, в экзотической теории Н.И. Костомарова о существовании «двух (?) русских народностей» и соответственно «двух (?) русских языков». М.Н. Катков по этому поводу писал: «Различия и противоположности между многими элементами германской и французской народности гораздо более резки, чем различие не только между особенностями великороссийскими и малороссийскими, но между разными славянскими народами, и однако же ни во Франции, ни в Германии, на основании этих особенностей, нет бессмысленной речи о двух французских народностях или языках, о двух немецких народностях или языках. Сколько нужно иметь отваги или сколько нужно иметь презрения к здравому смыслу общества, чтобы проповедовать о возможности двух русских народностей или о возможности двух русских языков!»27.

Указывал М.Н. Катков и на тех, кто поощрял и поддерживал развитие сепаратистского движения - петербургское «передовое общество». «Может быть, в скором времени к украйнофилам присоединятся еще какие-нибудь филы», - отмечал он новую опасность, ссылаясь на информацию о проекте издания в Вильно газеты на «белорусском наречии», и обвинял в этих планах «либеральный Петербург», который «во что бы то ни стало хочет оплодотворить все наши жаргоны и создать столько русских народностей и языков, сколько окажется у нас годных к отсечению частей»28...

И, тем не менее, все эти предупреждения о грозящей Русскому единству опасности никакой реакции в правительственных кругах не вызвали. До какой степени доходило попустительство власти деятельности сепаратистов, можно судить по следующему эпизоду. В июне 1862 г. военный министр Д.А. Милютин передал начальнику 111 отделения кн. В.А. Долгорукову письмо графа Б.Ф. Сиверса, в котором тот указывал на существование в Киеве «общества под названием хлопоманов, действующего для возмущения крестьян против помещиков и распоряжений правительства с целью восстановления независимости Малороссии... Нисколько не скрывая принадлежности к обществу, молодые люди эти ходят в национальном малорусском платье и разъезжают по деревням». Среди активистов общества Сивере упоминал В. Антоновича, Ф. Рыльского, П. Чубинского и др.29

Речь шла о деятелях киевской «Громады» - полулегальной организации, координировавшей усилия «украинцев» по распространению самостийнической пропаганды. Ее ядро еще в 1860 г. составили бывшие члены польской нелегальной студенческой организации - «гмины»: поляки В. Антонович, Т. Рыльский, Б.Познанский, К. Михальчуки др. Сам Антонович говорил об основателях «Громады»: «мы поляки-украинцы». Кстати, и само понятие «громада» было заимствовано сепаратистами у поляков...

Тем не менее, несмотря на всю серьезность полученной информации, к тому же исходившей от столь высокопоставленного сановника, каким был граф Сивере, никаких активных действий IIIотделение так и не предприняло...

Неизвестно, сколько бы еще продлилось попустительство Русской власти в отношении малороссийского сепаратизма, если бы не польское восстание 1863 года.

В какой-то степени оно оказалось полной неожиданностью для Русского правительства. Казалось, что особых причин для недовольства у поляков в тог момент не могло быть. Освободительные реформы Александра И затронули в немалой степени и Польшу. Сразу же после своего восшествия на престол Царь разрешил вернуться на родину польским эмигрантам, участникам восстания 1830-1831 гг., были освобождены и те из них, кого сослали в Сибирь. Из Польши отозвали Паскевича, а во главе администрации поставили поляка маркиза Велёпольского. Наместником Царства Польского стал либерально настроенный брат Царя Великий Князь Константин Николаевич. В 1861 г. было принято решение вновь дать Польше самоуправление (конституцию), намечен ряд других преобразований, успешно проводимых маркизом Велёпольским. Чем же ответили поляки на уступки Русского правительства? Революционным террором и покушениями на Великого Князя и Велёпольского, а также созданием многочисленных «тайных обществ», развернувших подготовку всеобщего восстания. Однако самым удивительным в этом революционном брожении было то, что на первый план выдвинулись призывы «возродить великую Польшу до Западной Двины и Днепра»! Собранные в Варшаве Велёпольским (сентябрь 1862) представители польской шляхты вместо того, чтобы разработать меры по пресечению революционного террора и проведению необходимых реформ, потребовали от Русского правительства восстановления Царства Польского в границах 1772 года! Иными словами, Россия должна была вернуть завоеванной ею Польше свои исконные земли с проживавшим на них Русским населением! «Безумием» назвал Велёпольский подобное требование, но именно таким был ответ поляков на сделанные им уступки. Такими понятиями бредило (и жило!) польское «освободительное» движение. Таков был главный нерв начатого восстания, причем обе участвовавшие в нем партии, «белые», представлявшие крупных магнатов и костел, и «красные», опирающиеся на социальную демагогию «всеобщего равенства и братства», были совершенно едины в своих территориальных претензиях к России.

Пламя давно подготавливаемого пожара вспыхнуло со всей силой. В ночь на 11 января 1863 г. Русские войска, расквартированные в Польше в деревнях и местечках по частным квартирам, были почти повсеместно неожиданно атакованы повстанцами. В некоторых местах мятежники убивали Русских солдат прямо в постели. А в деревне около Седльца, где Русские мужественно оборонялись в занимаемом ими доме, их сожгли заживо. Впрочем, все эти «успехи» были мимолетны и хрупки. Несмотря на первоначальный размах, восстание скоро приобрело вполне карикатурный характер, и сразу стало очевидным, что поднято оно было в уповании на «помощь Европы» (и по ее прямому подстрекательству). Однако попытка Англии, Франции и Австрии выдвинуть ультиматум России завершилась безрезультатно, и поляки остались один на один с Русской армией. Они явно на это не рассчитывали и никакого серьезного сопротивления не оказали. Прямые столкновения с Русскими войсками неизменно завершались полным разгромом повстанцев и их последующим бегством. Тогда поляки решили изменить тактику и перешли к методам партизанской войны, нападая только на мелкие отряды. Помимо этих мелких нападений, их «освободительная борьба» ничем больше не отметилась, разве что неслыханной жестокостью, когда жандармы польского революционного жонда (подпольного правительства) убивали и истязали православных священников и безоружных белорусских крестьян или изуверски издевались над взятыми в плен Русскими солдатами. К лету 1864 года последние шайки борцов «за нашу и вашу свободу!)» были ликвидированы, а следы затеянного ими мятежа окончательно исчезли. Но именно благодаря этому мятежу Русское правительство обратило, наконец, внимание на весь комплекс проблем, связанных с польской подрывной деятельностью в России, в том числе и на малороссийский сепаратизм.

Малороссии в планах повстанцев отводилась особая роль. Военный руководитель восстания генерал Л. Мерославский (1814-1878) взывал к своим единомышленникам: «Раздуем ненависть и споры в русском народе. Русские будут рвать себя собственными когтями, а мы будем расти и крепнуть»30. А в программе, составленной им же еще в 1861 г., о возникшем в крае украинском движении говорилось следующее: «Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полета на Днепр, там обширное пугачевское поле для нашей запоздавшей числом хмельнитчины. Вот в чем состоит вся наша панславистская и коммунистическая школа. Вот весь польский герценизм!.. Пусть себе заменяют анархией русский царизм, пусть обольщают себя девизом, что этот радикализм послужит для «вашей и нашей свободы»»31.

Цинично и откровенно поляки провозглашали программу использования «неизлечимых демагогов» от украинства в своих польских интересах. В этом ключе они действовали и в ходе восстания. Польскими пропагандистами были спровоцированы студенческие волнения в Киеве. А правобережье Днепра польские агитаторы завалили прокламациями, в которых говорилось о совместных судьбах «исторического трилистника» - Польши, Литвы и Западной Руси, давались обещания о создании самостийного малороссийского государства «от Кавказа до Карпат» и другие столь же фантастические, сколь и лживые «обязательства» польской стороны. Народ, естественно, не купился на всю эту лживую чушь, а количество неизлечимых украинских демагогов было еще мизерным, чтобы существенно повлиять на ситуацию. Польский мятеж завершился крахом, а подрывная деятельность «украинцев», наконец-то, привлекла внимание правительства...

1863 год прервал бездействие власти в этом направлении. Обеспокоенность Русских патриотов начала находить, пусть и не сразу, отклик в среде Русских государственных деятелей.

В начале марта 1863 г. шеф жандармов кн. В.А. Долгоруков получил анонимное письмо из Киева, написанное, судя по его тексту, высокопоставленным духовным лицом (или лицами). Отмечая, что украинофилы «привлекли к своей партии в Киеве и Санкт-Петербурге несколько людей значительных, хоть и слепотствующих», авторы письма продолжали: «Все мы благонамеренные малороссы, вполне понимающие нужды и желания народа и затеи наших хлопоманов-сепаратистов, умоляем в.с. употребить все, чем только вы можете располагать, чтобы защитить нашу святыню от поругания, а Отечество от распадения и опасного раскола». Потребовав далее запретить «малорусский» перевод Евангелия, авторы заканчивали письмо недвусмысленным предупреждением: «Впрочем, если моление наше, теперь одинокое, не принесет ожидаемых от вашей ревности к пользам Церкви и Отечества результатов, мы явимся с протестом нашим гласно, перед лицом всего Русского мира»32.

Содержание этого письма свидетельствовало не только о том, что его авторы прекрасно понимали, какую конечную цель преследуют создатели «украинского языка» («поругание святыни и опасный раскол Отечества»), но одновременно и о том, что писавшие его священнослужители не очень надеялись на активные действия власти по пресечению этих замыслов. Как мы уже могли убедиться, эти опасения были вполне оправданы. Но теперь начавшееся в Польше восстание в корне изменило ситуацию. Смычка украинофилов с польскими мятежниками была слишком реальной угрозой, чтобы игнорировать ее. В этот раз Долгоруков действовал оперативно и немедленно переправил полученное письмо киевскому генерал-губернатору ген. Н.Н. Анненкову с просьбой охарактеризовать ситуацию. Последний в своем ответе отметил, что «польская и мало- русская партии, расходящиеся в окончательной цели своих стремлений, сходятся в средствах, ибо и поляки стали в воззваниях своих к простому народу тоже напоминать им о прежней независимости Украины, о козачестве». Затем Анненков обратился к языковому вопросу, сравнив мало- русский язык с «особыми наречиями жителей некоторых великорусских губерний». В этой связи планировавшееся издание Священного Писания на малорусском наречии он характеризовал как «предприятие скорее политического характера». Вывод его был таков: «До сих пор в литературе идет спор о том, составляет ли малороссийское наречие только особенность русского языка или это язык самостоятельный. Добившись же перевода на малороссийское наречие Священного Писания, сторонники малороссийской партии достигнут, так сказать, признания самостоятельности малороссийского языка, и тогда, конечно, на этом не остановятся и, опираясь на отдельность языка, станут заявлять притязания на автономию Малороссии»33.

Притязания, впрочем, уже в тот момент шли гораздо дальше «автономии», ведь граф Б.Ф. Сивере в своем письме сообщал об агитации в пользу «независимости Малороссии». Правительство решило, наконец, действовать. Было арестовано около двух десятков активистов украинского движения. Для рассмотрения их дел Царским указом была утверждена особая следственная комиссия под председательством кн. А.Ф. Голицына. Семеро арестованных в Полтаве и Чернигове обвинялись в «деятельном участии в образовании кружков для возбуждения, под видом общества грамотности, неудовольствия народа к правительству, с целью отделения Малороссии»34. Но хотя речь шла об «отделении Малороссии», т.е. государственном преступлении, вынесенные приговоры оказались неоправданно мягкими. Обвиняемых всего лишь сослали, при этом, как и членов «Кирилло-Мефодиевского братства», не в отдаленные части Империи, а в ее европейские губернии, и с определением на службу. Карьера некоторых впоследствии развивалась весьма успешно, так что первый обвиняемый по этому делу полтавский учитель А.И. Стронин кончил свои дни в Петербурге членом совета Министерства путей сообщения. Из четверых арестованных в Полтаве сослали только студента Киевского университета В. Синегуба, и опять же «с устройством на службу». Та же мера наказания была определена П.П. Чубинскому (1839-1884) и А.Я. Конисскому (1836-1900). Но последнего уже в 1865 г. выпустили за границу, а в 1866 г. разрешили снова вернуться в Малороссию. О положении Чубинского в ссылке можно судить уже по тому, что он оттуда оказывал материальную помощь своему отцу, регулярно присылая ему деньги. А в хлопотах о его скорейшем возвращении принимали участие не только столичные литераторы, но и несколько высокопоставленных чиновников, в том числе сменявшие друг друга за это время архангельские губернаторы. Все ссыльные в конце 60-х годов благополучно вернулись домой. Таков был характер «репрессий» Русского правительства в отношении малороссийских сепаратистов.

Для сравнения. В мае 1865 г. в Омске полиция раскрыла общество сибирских сепаратистов, выступавших за создание самостоятельного государства на пространстве от Урала до Тихого океана. Состав преступления был тот же самый, что и у выше поименованных «украинцев». Тем не менее, по завершении следствия (1868), Сенат приговорил лидера общества Г.Н. Потанина к пятнадцати годам каторжных работ, а Н.М. Ядринцева - к десяти годам заключения в крепости. Позднее приговоры были несколько смягчены, но пять лет в Свеаборге Потанин отсидел. Такая вот была дифференциация сепаратистов. Наверное, поэтому Сибирь еще наша, а Малороссия уже нет...

В том же 1863 г. был остановлен перевод на «малорусское наречие» Священного Писания. А 18 июля 1863 года издан знаменитый Валуевский циркуляр о приостановлении издания книг духовного и учебного характера на «малороссийском наречии».

Нынешние украинские самостийники все трудности в распространении «украинского языка» в Малороссии и переобучения на нем местного населения традиционно объясняют «репрессиями» Русского правительства, которое якобы на протяжении всего XIX века запрещало любую литературу на «мове», недопускало ее в сферу образования и сурово расправлялось с теми, кто эти запреты нарушал. Насколько «суровыми» были «репрессии» против малороссийских сепаратистов, мы уже показали. Оценим теперь «запреты» в отношении украинского новояза.

Наибольшую известность среди этих «запретов» получил циркуляр министра внутренних дел графа П.А. Валуева (1815-1890). Именно на него особенно часто ссылаются самостийники. Примечательно, однако, то, что при этом они никогда не приводят его текст полностью, ограничиваясь одной только фразой из циркуляра: «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». Всё. Всегда только эти несколько слов, а уже в качестве комментария к ним целые тома о «покараннях», «пэрэслидуванни» и «забороне» «ридной мовы». Между тем, Валуевский циркуляр в плане запретительных мер являл собой обычный паллиатив, полумеру, к тому же носящую временный характер, т.е. никакого существенного влияния на развитие украиномовной литературы не оказал.

В основу его текста было положено письмо председателя Киевского цензурного комитета Новицкого, отправленное П.А. Валуеву 27 июня 1863 года, а также донесение киевского генерал-губернатора ген. Н.Н. Анненкова. О том, что министр внутренних дел рассматривал свой циркуляр именно как временную меру, говорилось уже в начальных его предложениях, когда констатировалось, что «в последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным». Эти «политические обстоятельства», как указывалось в циркуляре, выразились в том, что к изданию книг для народа оказались причастны члены тайных обществ, причем «в числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии».

Отметив далее, что в Киевский цензурный комитет поступает немалое количество «дешевых книг на южнорусском наречии», министр пишет: «Сей последний особенно затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства». Следует их перечисление: «обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати».

И сразу же за этим следует предложение, из которого самостийники выхватывают лишь несколько слов: «Они (т.е. «большинствомалороссиян». - С.Р) весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный на него влиянием Польши».

Как видим, утверждение о том, что «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может» принадлежит не министру внутренних дел и не Русскому правительству, а «большинству малороссиян», с негодованием выступающих и против самого обучения на нем малороссов. Именно этот убийственный для украинских самостийников факт и пытаются они завуалировать, выдергивая из Валуевского циркуляра несколько слов, теряющих свой истинный смысл вне общего контекста документа. Ведь и последующие слова циркуляра являются всего лишь выражением мнения этого большинства: «что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами,, и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказывать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии. Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступавшим в цензуру, и потому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков».

С учетом вышеизложенного и приняв во внимание «настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями», министр внутренних дел признал необходимым: «относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуск же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановить»35.

Сама формулировка «приостановить» свидетельствовала о временном характере меры, к тому же и распространялась она не на все виды украиномовной литературы, а только на учебную и духовную ее части. Сепаратисты по-прежнему могли стряпать свои произведения на «мове» в каком угодно количестве под видом «научной» или «изящной» продукции. Циркуляр создавал помехи лишь для той ее части, в которой под видом «книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т.п.» самостийники распространяли агитки, пропагандировавшие «отделение Малороссии».

Тем не менее, уже несколько поколений украинских историков преподносят Валуевский циркуляр в качестве «запрета» не просто отдельных видов книжной продукции на «мове», а «украинского языка» как такового. Вот лишь несколько мнений наиболее известных из них.

И.П. Крипьякевич: «В 1863 г. министр внутренних дел Валуев дал приказ цензуре не допускать к печати учебников и изданий популярно-научных и религиозных, предназначенных для народа, потому что «никакого отдельного мало- российского языка не былоfнет и быть не может»»...

Д.И. Дорошенко: «Наконец в 1863 г. министр внутренних дел Валуев издал циркуляр с запрещением издавать украинские книги для школы и народного чтения, мотивируя тем, что «не было у нет и быть не может никакого украинского (?) языка»»...

Канадский историк О. Субтельный: «В июле 1863 г. министр внутренних дел Петр Валуев издал тайный циркуляр о запрещении украинских научных(?), религиозных и в особенности педагогических публикаций. Печатать «малороссийским наречием» позволялось только художественные произведения. Валуев заявил, что украинского языка «никогда не было, нет и быть не может»»...

Современный львовский историк В. Мороз: «...известный Валуевский указ 1863 года о запрещении украинского языка, которого, мол, «не было, нет и не может быть»»36...

Если Крипьякевич, Дорошенко и Субтельный привирают наполовину (признавая отчасти, что циркуляр не запрещал всю литературу на «малороссийском наречии»), то Мороз врет уже вовсю, говоря о запрете языка. И именно это последнее утверждение на уровне газетно-журнальной публицистики преподносится в качестве реального факта.

Между тем, мы могли убедиться, что Валуевский циркуляр не только не запрещал «языка», но в целом не предусматривал никаких кардинальных мер по запрету литературы на «мове». Конечно, циркуляр на некоторое время приостановил распространение в Малороссии «книг для народа» на вновь изобретенном для него сепаратистами «украинском языке», но принципиально проблемы не решал, что уже видно из самого его текста, а откладывал ее решение на будущее. Успешное подавление польского мятежа в очередной раз притупило бдительность правительства и с начала 70-х годов все, в сущности, вернулось на круги своя: циркуляр не был отменен, но и на практике не выполнялся. Вернувшиеся из ссылок самостийники вновь принялись за то, над чем усердно трудились в 1863 г., практически не встречая препятствий в своей деятельности. К середине 70-х годов их активность достигла апогея и вновь привлекла внимание властей, породив так называемый «Эмский указ» (18 мая 1876), а точнее, документ под названием «Выводы Особого Совещания для пресечения украинофильской пропаганды». И «Эмский указ», в сущности, являл собой «запрет» того же рода, что и Валуевский циркуляр, т.е. демонстрировал некие намерения, которые совершенно не применялись на практике...

Особое Совещание начало свою работу еще в 1875 г., «ввиду проявлений украинофильской пропаганды и в особенности переводов и печатания учебников и молитвенников на малорусском языке». Уже сам предмет обсуждений Совещания ясно указывает на то, что Валуевский циркуляр на практике не выполнялся, и находившееся под запретом издание учебников и духовной литературы на малорусском наречии продолжалось. То есть продолжалась, по сути, открытая агитация за отделение Малороссии, почему и возникла необходимость в разработке очередного пакета решений по данному вопросу. Были привлечены эксперты. В записке, подготовленной для Особого Совещания Главным Управлением по делам печати (ГУП) говорилось:

«Цензурное ведомство давно уже обратило внимание на появление в печати значительного числа книг, издаваемых на малорусском наречии, не заключающих в себе, по-видимому, ничего политического и вращающихся единственно в сфере интересов чисто научных и художественных. Но следя с особенным вниманием за направлением всех расплодившихся во множестве изданий для народа на малорусском наречии, нельзя было не прийти к положительному заключению в том, что вся литературная деятельность так называемых украинофилов должна быть отнесена к прикрытому только благовидными формами посягательству на государственное единство и целость России. Центр этой преступной деятельности находится в настоящее время в Киеве. Стремление киевских украинофилов породить литературную рознь и, так сказать, обособиться от великорусской литературы представляєтеся опасным и потому еще, что совпадает с однородными стремлениями и деятельностью украинофилов в Галиции, постоянно толкующих о 15-миллионном южнорусском народе, как о чем-то совершенно отдельном от великорусского племени. Такой взгляд рано или поздно бросит галицийских украинофилов, а затем и наших, в объятия поляков, не без основания усматривающих в стремлениях украинофилов движение в высшей степени полезное для их личных политических целей. Несомненным доказательством этому служит поддержка, оказываемая Галицкому украинофильскому обществу «Просвита» сеймом, в котором преобладает и господствует польское влияние.

... Очевидна и та конечная цель, к которой направлены усилия украинофилов, пытающихся ныне обособить малорусов медленным, но до известной степени верным путем обособления малорусской речи и литературы. Допустить создание особой простонародной литературы на украинском наречии значило бы положить прочное основание к развитию убеждения в возможности осуществить в будущем, хотя, может быть, и весьма отдаленном, отчуждение Украины от России. Относясь снисходительно к развивающемуся ныне поползновению обособить украинское наречие путем возведения его в степень языка литературного, правительство не имело бы никакого основания не допустить такого же обособления и для наречия Белорусов, составляющих столь же значительное племяу как и Малороссы»37.

В качестве эксперта к работе Особого Совещания был привлечен и председатель Киевской Археографической комиссии MLB. Юзефович (1802-1889). В своей записке он, изложив историю украинофильского движения, характеризовал его исключительно как «измышление австрийско- польской интриги». А для иллюстрации этой мысли подробно рассказывал историю обращения в украинство Кулиша поляком М. Грабовским, впоследствии министром просвещения Царства Польского при А. Велёпольском. Целью исторических трудов Костомарова, по мнению Юзефовича, являлось намерение «подорвать у Малороссиян сочувствие к Русскому государству унижением и опозорением его истории». Обращал Юзефович внимание Совещания и на содержание брошюр, распространяемых украинофи- лами среди крестьян. Наряду с произведениями Шевченко многие из них содержали украинский перевод гоголевского «Тараса Бульбы», в котором слова «русская землЯу русский устранены и заменены словами Украйна, украинская земля, украинец, а в конце концов пророчески провозглашен даже свой будущий украинский Царь»38...

Записка Юзефовича произвела сильное впечатление на участников Особого Совещания, и именно ему было поручено составить проект решения, который, с небольшими изменениями, внесенными другими участниками Совещания и лично Александром II, был утвержден в качестве окончательного, а в обществе стал известен как «Эмский указ». Он состоял из 11 пунктов. Первые три предусматривали запрет ввоза из-за границы любой литературы на «малорусском наречии», без особого на то разрешения ГУП. Запрещалась публикация на том же наречии любых произведений, за исключением исторических памятников и «изящной словесности», но с тем, чтобы эти последние «издаваемы были без отступления от общерусской орфографии», т.е. не печатались так называемой «кулишовкой». Воспрещались также сценические представления и публичные чтения на малорусском языке, «как имеющие в настоящее время характер украинофильских манифестаций». Пункты пятый и десятый предусматривали закрытие украинофильской газеты «Киевский Телеграф» и на неопределенный срок Киевского отдела Императорского Географического Общества. Пункты 6, 7, 8 и 9 относились к Министерству народного просвещения. В них предлагалось не допускать преподавания на малорусском наречии в школах, «очистить библиотеки всех низших и средних учебных заведений» от книг на малорусском, а также направлять неблагонадежных преподавателей из Киевского, Харьковского и Одесского учебных округов в великорусские губернии, а выпускников тамошних училищ в Малороссию. Одиннадцатый пункт предусматривал немедленную высылку из края Драгоманова и Чубинского39.

Очевидно, что и решения, предложенные Особым Совещанием, представляли собой всё тот же паллиатив, полумеру, лишь ограничивавшую поле деятельности сепаратистов, вместо того, чтобы подвергнуть ее полному и окончательному запрету, подкрепленному соответствующими мерами уголовного наказания. Реальность же представляла еще более унылую картину «борьбы» с «украинофильской пропагандой».

Весьма показательна в этом плане «расправа» над М. Драгомановым и П. Чубинским. Драгоманов, слухи о грядущей высылке которого ходили с 1875 г., благополучно убыл за границу еще в феврале 1876 г. Причем, непосредственное содействие оказал ему тогдашний киевский генерал-губернатор А.М. Дондуков-Корсаков. Не имея возможности своей властью выдать Драгоманову заграничный паспорт, как находившемуся под надзором полиции, Дондуков-Корсаков отправил депешу министру внутренних дел Потапову, и тот 10 января подписал разрешение, а уже на следующий день канцелярия киевского генерал-губернатора с небывалой оперативностью выдала Драгоманову заграничный паспорт. Не оставили в беде и Чубинского, уже вторично привлекавшегося за подрывную деятельность. Невзирая на это, все тот же Дондуков-Корсаков 2 августа отправил исполнявшему тогда обязанности министра внутренних дел Лобанову-Ростовскому пространное письмо с просьбой разрешить Чубинскому остаться на полгода в Киеве в связи с тем, что тот «занят управляющим сахарного завода». Уже через неделю Лобанов-Ростовский сообщил о разрешении задержаться на три месяца. Хлопоты на этом не прекратились, и 26 ноября Царь, оставив в силе решение о высылке, разрешил Чубинскому жить в столицах, что позволило ему из Киева сразу перебраться в Петербург. Здесь его устроили на службу в министерство путей сообщения, а в начале 1879 г после настойчивых ходатайств министра путей сообщения адмирала К.Н. Посьета и с согласия нового киевского генерал-губернатора М.И. Черткова он смог вернуться в Малороссию. Такой получилась «ссылка» лидеров украинского движения...

Столь же «сурово» поступила власть и с «неблагонадежными преподавателями» Харьковского, Киевского и Одесского учебных округов, замеченных в пропаганде украинства. В Киевском округе таковых было выявлено восемь человек, но куратор округа П. Антонович в своем докладе министру внутренних дел всех их взял под защиту, настойчиво доказывая, что в одних случаях обвинения неосновательны, в других - украинофильские симпатии носят поверхностный характер. Пятеро из упомянутых преподавателей, в том числе братья П. и И. Житецкие, были поставлены перед выбором: принять предложенные им аналогичные должности в великорусских губерниях, самим найти себе место за пределами Малороссии или уволиться из Министерства народного просвещения, если они хотят в Малороссии остаться. Е. Дьяконенко принял предложенное ему место в Уфе, Т. Беленький сам нашел место в Баку, Н. Билинский уволился, П. Житецкий перешел на работу в военное ведомство! Последний после отъезда Чубинского стал ключевой фигурой в киевской «Громаде». И занимался всё той же подрывной деятельностью. Весной 1877 г. киевский генерал-губернатор Чертков доносил в 111 отделение, что «Громада» под руководством П. Житецкого активно собирает средства для женевских изданий Драгоманова... В Одесском округе был выявлен один украинофил, который согласился на перевод в Тулу. Куратор Харьковского округа ответил, что неблагонадежных преподавателей не выявлено.

В этом же русле шла «борьба» с украинофильскими манифестациями, маскировавшимися под «сценические представления и публичные чтения на малорусском языке». Украинские спектакли устраивались не только по всей Малороссии, но и в самом Петербурге, а на некоторых из них присутствовали даже члены Царской Семьи. А в октябре 1881 г. запрет на сценические представления на мало- русском языке вообще был отменен. Причем отмены его добивались два южных генерал-губернатора: харьковский Дондуков-Корсаков и киевский М.И. Чертков, при этом оба настаивали на снятии всех ограничений с литературы на украинском новоязе. Имея столь высоких покровителей, сепаратисты в том же 1881 г. добились разрешения на печатание малорусских словарей.

Да что там говорить, если откровенно русофобский «Кобзарь» Тараса Шевченко был едва ли не самой издаваемой книгой в России. Еще до 1863 г. он выдержал три издания: в 1840, 1844 и 1860 годах. В 1867 г., т.е. уже после появления Валуевского циркуляра, вышло 4-ое издание «Кобзаря» под названием «Чигиринский торбанист-певец». В том же году Кожанчиков издал сочинения Шевченко в двух томах, содержавших 184 произведения. Через два года, в 1869 г., вышло 6-ое издание Шевченко. 7-ое издание «Кобзаря» появилось в Петербурге в 1884 г. С того времени но 1903 г. «Кобзарь» выдержал еще не менее семи изданий, причем одно из них имело тираж 60 тыс. экземпляров! Значительными тиражами публиковались и отдельные произведения Шевченко, например, «Наймичка» в 1892 г. в Харькове - 50 тыс. экземпляров40.

Для успешной «украинофильской пропаганды» одного шевченковского «Кобзаря» было уже вполне достаточно. Но ведь и это было не все. Продолжалось издание дешевых брошюр для народа. Более того, часть такой литературы печаталась за государственный счет! Скрупулезно исследовавший данный вопрос С.Н. Щеголев, современник и очевидец описываемых событий, отмечал: «Количество этих брошюр росло на книжном рынке из года в год; применяясь к цензурным условиям, издатели в 80-х годах прикрывали различные темы (медицинские, сельскохозяйственные и т.п.) беллетристической формой. В 90-х годах эта предосторожность во многих случаях уже казалась излишней. Смысл правил 1876 г. был призабыт; правила казались мертвым формализмом и агенты правительства все чаше и чаще допускали отступления от них»41.

В 1890-х годах в России действовали уже четыре издательства, специализировавшиеся на выпуске украинской литературы. Особенно большой размах приняла издательская деятельность Б.Д. Гринченко в Чернигове. С 1894 по 1901 гг. он издал более 50 названий книг, по 5-10 тыс. экземпляров каждого названия. Помимо собственных сочинений Гринченко издавал произведения Т.Г. Шевченко, М.М. Коцюбинского, Е.П. Гребенки, П.А. Грабовского, Ю. Федьковича и др., а также «целый ряд научно- популярных работ-- по медицине, технике, истории, естествознанию»42. «Украинских книжек выходит у нас много, - с гордостью сообщал в частном письме (13 января 1903) один из активнейших творцов «украинской литературы» И.С. Нечуй-Левицкий, - изданы сочинения Марка Вовчок, Кулишевой (вдовы П.А. Кулиша - Ганны Барвинок), поэтов Крымскою, Чернявского, Свидзинского, Руданското, «Літературний збірник» в Киеве и множество популярных книжечек»43.

Такие вот «запреты»: «украинских книжек у нас выходит много».,.

Подытоживая результаты противодействия Русской власти усилиям сепаратистов по созданию украинского новояза, тот же С.Н. Щеголев отмечал (1912):

«Указ 1876 года, подтвердивший и развивший правила 1863 года, явился планомерным государственным актом, стремившимся удержать малорусскую письменность в возможной близости к малорусской народной речи (где ее сфера обращения была природной) и воспрепятствовать искусственному введению в эту письменность неологизмов и употреблению правописания, отличающегося от изучаемого в государственной школе. Применение этого закона могло действительно обеспечить многочисленным малорусским диалектам успешный ход постепенной ассимиляции с родным русским государственным языком. Ассимиляция эта, конечно, не могла быть остановлена потугами украинофильства, но все же более или менее ими тормозилась. К сожалению, система, принятая правительством, не была им проводима с достаточной последовательностью... Вред от таких «некоординированных движений» русской государственной политики, забывающей сегодня то, что вчера еще казалось установленным принципиально, сам по себе велик, но он еще более усугублялся от различных снисхождений и поблажек, а также от различного толкования ограничительных правил (иногда приближавшегося к попустительству) со стороны отдельных органов правительственной власти»44.

Выводы С.Н. Щеголева лишены всякого налета субъективности и построены на основе анализа реального содержания правительственной политики в рассматриваемую эпоху. И, оценивая эту политику непредвзято, следует признать: утверждения нынешних самостийников о якобы имевших место «запретах» украинского новояза и «репрессиях» против его изобретателей являются намеренной ложью, цель которой - вылить очередной ушат грязи на стол ь ненавистную сепаратистам Россию.

В реальности все обстояло как раз наоборот: чем более возрастала опасность малороссийского сепаратизма, тем менее эффективными становились меры по его пресечению. Неспособность официальных инстанций адекватным образом реагировать на усиленное внедрение в Малороссии изобретенной сепаратистами «мовы» - наглядное тому подтверждение. Вот лишь один из множества эпизодов этой неадекватности. В октябре 1880 г. в Киев с инспекцией прибыл сенатор А.А. Половцев. Ознакомившись на месте с деятельностью украинофилов, он сразу увидел всю фальшивость их утверждений о том, что введение украинского новояза в школах Малороссии якобы является единственным средством распространения грамотности среди ее населения. В своем письме в Петербург А.А. Половцев об этом требовании писал следующее: «В настоящий момент украинофильский вопрос ставится поборниками его так, что преподавание в школах на Малороссийском наречии составляет единственное средство распространения грамоты. Такой тезис не более как софизм (здесь: уловка, выдумка. - С.Р.). Малороссийское наречие необходимо народному учителю для того, чтобы объяснять начинающему учиться деревенскому мальчику те первоначальные понятия, которые ему необходимы на первых порах, но из этого никак не следует, чтобы школа должна была создавать людей, игнорирующих наш великий Русский язык (а не великорусское наречие)»...

Все правильно. Но что же рекомендовал правительству сенатор, который все так правильно понимал? Свое длинное письмо Половцев заканчивал такого рода «предложениями»: «покамест никаких мер, особенно решительных и бесспорных, принимать не следует», и вообще «серьезная сторона требует тщательного и многостороннего обсуждения»45.

Вот и все содержание государственной политики: никаких «решительных и бесповоротных мер не предпринимать».

И не предпринимали. Вся деятельность сводилась к «тщательным и многосторонним обсуждениям». Ими и заканчивалась. Не хватало воли выполнять даже ранее принятые положения. Тот же Л.А. Половцев наглядно демонстрирует нам, до какой степени доходила система «снисхождений и поблажек» украинству со стороны Русских государственных деятелей. Этот сенатор во время своего пребывания в Киеве не только поддержал избрание В.Б. Антоновича, признанного идеолога украинского движения, деканом историко- филологического факультета Киевского университета, но и позволил совершить в Софийском соборе панихиду по Шевченко, превратившуюся в очередной украинский шабаш. Он же, в нарушение Правил 1876 г., разрешил в Киеве представление «Наталки-Полтавки». Понятно, насколько деморализующее влияние оказывали подобные действия высших представителей власти на Русских патриотов в Малороссии, и сколь вдохновляли и распоясывали местных сепаратистов...

И на чем, собственно, базировалась установка «ничего решительного не предпринимать»? Даже «украинофил» Г.П. Галаган, крупный землевладелец, оказывавший в конце 50-х годов щедрую финансовую поддержку Кулишу и компании, благодаря которой те смогли наладить издание «Основы», - даже такой деятель прямо заявил А.А. Половцову во время их встречи в Киеве: что «самый народ не желает обучения на этом (украинском, - С.Р.) языке, что крестьяне всегда говорят, что дети их в школ ах должны учиться тому языку, на котором писан царский закон»46. И харьковская деятельница украинского движения Х.Д. Алчевская, много лет посвятившая украинизации народного образования, признавала, что «малорусским крестьянам более нравится (более понятен) Островский, чем Кропивницкий»47. Так почему же, при таком отношении народа, следовало избегать «решительных и бесповоротных мер» в отношении украинского новояза? Ведь предотвращение украинизации народного образования в Малороссии любыми мерами, в том числе запретами и уголовными карами, в корне подрывало деятельность сепаратистов, все свои усилия сосредоточивших именно в этой сфере. Вот что писал С.Н. Щеголев по поводу титанических усилий, предпринимаемых самостийниками по украинизации сельской школы: «Можно сказать, что на этом вопросе сконцентрированы теперь все усилия украинской партии как единственном рычаге, способном сделаться точкой опоры для всех будущих построений, намеченных украинством. Успехи в этом направлении непосредственно увеличивают число сторонников партии на Юге; неудачи грозят самому ее существованию. Украинизация школы является, следовательно, не простым козырем партийной программы, а той питательной средой, откуда партия черпает свои соки; прекращение доступа к этим сокам - смертный приговор для партии и - превращение ее лидеров в безвреднейших маньяков-резонеров»48.

Совершенно точно подмечено: лишь насильственная украинизация придавала хоть какой-ю смысл деятельности «украинцев», ибо перевод населения края на украинский волапюк давал в их руки «доказательство» отдельности малороссов от остальных Русских. Все иные «доказательства» - исторические, этнические, культурные - просто не выдерживали критики. К самой же разговорной мало- русской «мове» вновь изобретенный украинский новояз не имел абсолютно никакого отношения. Родным языком Малороссии испокон веку был Русский. Сами сепаратисты неоднократно вынуждены были это признавать. Вот лишь одно из таких свидетельств. В сентябре 1904 г. в Киев для обучения в местном университете приехал убежденный «украинец» В.В. Садовский (1886-1947), впоследствии - министр в петлюровском правительстве. И вот какое самое первое и яркое его киевское впечатление: «Киев поразил меня полным отсутствием украинских внешних признаков. Вокруг звучал русский язык, на нем говорили не только интеллигенты. Вспоминаю, как неприятно меня поразил, когда я подъезжал к Киеву, московский язык пригородных рабочих, которые начали садиться на поезд в Фастове, едучи на работу в Киев. Не было сомнения, что они происходили из окрестных сел. Так точно всеохватывающе господствовал русский язык и в университете среди студентов. Лишь кое- где в небольших кружках слышал я временами отдельные украинские выражения и украинский жаргон, но это не был тот литературный язык, которого я искал»49...

Этот «украинский литературный язык» и невозможно было найти в реальной жизни, потому что наспех созданный за предыдущие пятьдесят лет, он дальше границ кабинетов его творцов да страниц их бездарных «произведений» никогда не выходил. Понятно, что вытеснить из жизни и культуры малороссов Русский язык, этот искусственный волапюк был не способен. Впрочем, функцию политического орудия малороссийского сепаратизма выполнял исправно. Да и сам этот сепаратизм находился в преддверии своего эпохального взлета...

Примечания:

1                      Шафонский А. Черниговского наместничества топографическое описание. - Киев: 1851, с. 23

2                      Костомаров Н.И. Исторические произведения. Автобиография. - Киев: изд-во Киевского университета, 1989, сс. 447-448

3                      Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма. - М.: изд-во «Имперская традиция», 2004, сс. 55-56

4                      Кілька записок М Костомарова с 1859-1870 років. - «Україна» №10-11, 1929, с. 70

5Частная переписка Г.П. Галагана. Письмо П.А. Кулиша. - «Киевская старина», сентябрь 1899, с. 349

6Драгоманов М. Листи на Наддпріпрянську Україну. - Коломия: 1894, с. 44

7там же, сс. 62-64, с. 67

8см. Щеголев С.Н История «украинского» сепаратизма... с. 158

9                      РУССКАЯ ГАЛИЦИЯ И «МАЗЕПИНСТВО». Составитель М.Б. Смолин. - М.. изд-во «Имперская традиция», 2005, сс. 140-141

10                    Каревин А. Русь нерусская. Как рождалась «рідна мова». - М.: изд-во «Имперская традиция», 2006, сс. 17-18

11                    там же, с. 35

12                    Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма... сс. 179-180

13там же, с. 145

14там же, с. 183

15                    Миллер А И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). - СПб.: изд-во «Алетейя», 2000, с. 63

16                    Катков М.Н. 1863 год. Собрание статей по польскому вопросу, помещавшихся в Московских Ведомостях, Русском Вестнике и Со­временной Летописи. Выпуск I. - М.: 1887, сс. 276-277

17«Русский Вестник» №7, 1875, сс. 414-415

18цит. по Миллер А.И. «Украинский вопрос»... сс. 73-74

19там же, сс. 93-94

20Студинський К. Єпізоди боротьби за українство в 1863 р. - Ювілейний збірник на пошану академіка Михайла Сергієвича Грушевського. Київ: 1928, т.ІІ, сс. 521-522

21                    цит. по Соколов Л. Валуевский циркуляр и Эмский указ: правда и вымыслы. -«Вестник Юго-Западной Руси» №1, 2006, сс. 24-25

22                    И...ъ. О характере и деятелях народного образования. - «Вест­ник Юго-Западной и Западной России», 1863, февраль, т. Н1, с. 167, сс.169-172

23цит. по Миллер А.И. «Украинский вопрос»... сс. 109-110

24 Гогоцкий С. На каком языке следует обучать в сельских школах Юго-Западной России. - Киев: 1863; Кулжинский И. О зарождаю­щейся так называемой малороссийской литературе. - Киев: 1863

25цит. по Соколов Л. Валуевский циркуляр... сс. 26-27

26 Катков М.Н. 1863 год. Собрание статей по польскому вопросу, помещавшихся в Московских Ведомостях, Русском Вестнике и Со­временной Летописи. Выпуск II. - М.: 1887, с. 706

27там же, с. 695

28там же, с. 682

29 Миллер А.И. «Украинский вопрос»... с. 97

30цит. по Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма... с. 59

31 Корнилов А.А. Общественное движение при Александре II. - М.: 1909, с. 132

32цит. по Миллер А.И. «Украинский вопрос»... с. 99

33там же, с. 100

34Гуревич П. Дело о распространении малороссийской пропаганды. - «Былое», 1907, №7, с. 169

35полный текст циркуляра воспроизведен в книге А.И. Миллера «Украинский вопрос»... сс. 240-241

36цит. по Соколов Л. Валуевский циркуляр... сс. 22-23

37цит. по Науменко В. До історії указу 1876 року про заборону українського письменства. - «Україна», май 1907, сс. 141-145

38                    Савченко Ф. Заборона українства 1876 р. - Харків, Київ: 1930, сс. 375-376, с. 379

39                    полный текст «Выводов Особого Совещания для пресечения украинофильской пропаганды» опубликован в книге А.И. Миллера «Украинский вопрос»... сс. 242-244

40                    Соколов Л. Валуевский циркуляр... с. 38

41                    Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма... с. 75

42                    Єфремов С. В тісних рямцях. Українська книга в 1798-1916 рр.- Київ: 1926, с. 20

43Нечуй-Левицький І.С. Зібрання творів. - Київ: 1968, т. X, с. 404

44 Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма... с. 69

45цит. по Миллер А.И. «Украинский вопрос»... сс. 214-215

46                    там же, с. 212

47                    Щеголев С.Н. История «украинского» сепаратизма... с. 321

48                    там же, с. 270

49Садовський В. Студентське життя у Києві в 1904-1909 роках. - «3 минулого», збірник II, Варшава: 1939, с. 5

Источник: Родин С.С. «Украинцы». Антирусское движение сепаратистов в Малороссии 1847-2009. Cанкт-Петербург, Издательство Русского Имперского Движения, 2010 г, стр. 4-50