1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 (0 Голосов)

В августе 1964 г. я вернулся домой из заграничной командировки, чувствуя лег­кое недомогание. Сначала это была не­большая лихорадка, появление ломоты во всем теле, причем состояние быстро ухудшалось. Через неделю мне уже стало трудно поворачивать шею, ходить, шеве­лить пальцами, поднимать руки. Цифра РОЭ (реакция оседания эритроцитов) у ме­ня подскочила до 80 и выше. Анализ РОЭ — это образец прекрасной простоты. Скорость, с которой эритроциты оседают, обычно прямо пропорциональна серьезно­сти воспалительного процесса или инфек­ции. При банальной простуде или гриппе РОЭ подымается до 30, иногда до 40. Ког­да РОЭ повышается до 60—70 и выше, для врача это сигнал, что заболевание достаточно серьезное. Меня госпитализи­ровали, когда РОЭ достигло 88. Через неделю цифра увеличилась до 115, что обычно считается признаком критиче­ского состояния.

В больнице мне делали и другие анализы, причем мне показалось, что некоторые из них скорее нужны для подтверждения разнообразных лабора­торных возможностей клиники, чем про­диктованы необходимостью проверки состояния пациента. Я был ошарашен, когда в один и тот же день четыре разных лаборанта из четырех разных лабораторий взяли у меня на различные биохими­ческие анализы целых четыре больших пробирки крови из вены. Мне казалось необъяснимым и безответственным, что клиника не может скоординировать прове­дение различных анализов так, чтобы брать кровь у пациента только один раз. Даже здоровому человеку вряд ли пойдет на пользу, если у него в один день выкачают четыре больших порции крови. Когда на следующий день лаборанты вновь пришли за новой порцией крови для своих многочисленных анализов, я отказался и прикрепил на дверях своей палаты записку, что я буду сдавать кровь на анализы только раз в три дня.

Все быстрее у меня крепло убеждение, что больница — не место для серьезно больного человека. Поразительное отсут­ствие уважения к основам санитарии и гигиены; скорость, с которой стафило­кокки и другие патогенные микроорга­низмы могут заразить всю клинику; слиш­ком частое (а иногда и беспорядочное) использование рентгена, огульное приме­нение транквилизаторов и сильных болеу­толяющих препаратов — иногда скорее для удобства медперсонала, поскольку им так легче справиться с тяжелым больным, чем в силу терапевтической необходимо­сти; регулярность, с которой клинические процедуры ставятся на первое место, а отдых и покой пациентов на последнее (длительный сон для любого больного не слишком частое благословение, и нельзя его прерывать по прихоти медперсона­ла!)— все это и еще многие другие недостатки в практике современной клини­ки вызывают резкую критику.

Наверное, самая серьезная ошибка в клинике — это питание. Мне казалось совершенно недопустимым изобилие ра­финированных продуктов, в том числе и таких, где содержались консерванты и вредные красители. Белый хлеб, приго­товленный из рафинированной (отбелен­ной с помощью хлорной извести) муки с добавлением химических размягчителей, подавался в изобилии к каждой еде. Овощи были по большей части слишком переварены и тем самым практически лишены питательной ценности. Неудиви­тельно, что конференция по продуктам, питанию и здоровью, проведенная в 1969 году в Белом Доме, меланхолически констатировала, что колоссальная ошибка медицинских институтов состоит в том, что они уделяют слишком мало внимания науке о питании.

Мне очень повезло, что моим врачом был человек, который мог войти в положе­ние пациента. Доктор Вильям Хитциг поддержал меня в тех решительных действиях, которые я предпринял, чтобы отразить натиск лаборантов, жаждавших моей крови.

Мы были близкими друзьями уже более двадцати лет. Мы часто обсуждали статьи в медицинской прессе, и он ничего не собирался от меня скрывать по поводу моей болезни. Он пересказал мне мнение различных специалистов, вызванных им на консультацию. Они не пришли к единому мнению насчет точного диагноза. Одно было признано единодушно, что я страдаю от серьезной коллагеновой болезни (коллагеноза — болезни соединительной тка­ни). Все болезни артритного и ревматиче­ского характера относятся к этой катего­рии. Коллаген — это фиброзное образова­ние, которое связывает клетки. В общем, я становился неподвижным, буквально окаменевал. Я уже с трудом двигал конечностями и поворачивался в постели. На всем теле появились узелки, утолще­ния, затвердения под кожей, указывающие на системный характер заболевания. В са­мый тяжелый момент болезни у меня почти не раздвигались челюсти.

Доктор Хитциг вызвал экспертов из реабилитационной клиники Горварда Раска в Нью-Йорке. Они подтвердили общее мнение и уточнили диагноз: анкилозирующий спондилоартрит (болезнь Бехтерева). Это означало, что соединительная ткань в позвоночнике начала разрушаться.

Я спросил доктора Хитцига, каковы мои шансы на полное выздоровление. Он был искренен, отнесся ко мне как к равному и откровенно признался, что специалист сказал ему, что у меня один шанс из пятисот на выздоровление. Этот же специ­алист признался, что лично он никогда не был свидетелем выздоровления при таком серьезном состоянии.

Все это заставило меня крепко приза­думаться. До этого времени я был более или менее расположен позволять докто­рам беспокоиться о моем состоянии здоровья. Но теперь я был вынужден начать действовать лично. Мне было абсолютно ясно, что если я собираюсь стать одним из пятисот, мне лучше делать что-то самому, а не просто быть пассивным наблюдателем.

Я спросил доктора Хитцига, чем могло быть вызвано мое состояние. Он сказал, что спровоцировать болезнь может целый ряд причин. Это могло быть отравление тяжелыми металлами или осложнение из- за стрептококковой инфекции.

Я тщательно проанализировал все со­бытия, непосредственно предшествующие болезни. Я ездил в Советский Союз в качестве председателя американской делегации по проблемам культурного обмена. Конференция проходила в Ле­нинграде, а потом мы отправились в Мо­скву, где у нас были дополнительные встречи. Наша гостиница была расположе­на в жилом квартале, я жил в номере на втором этаже. Каждую ночь под окнами громыхали дизельные грузовики, так как неподалеку шло круглосуточное строи­тельство жилого дома. Дело было летом, и наши окна были открыты настежь. Я плохо спал по ночам, и утром меня даже подташнивало. В последний день пребыва­ния в Москве, уже в аэропорту, я попал прямо под струю выхлопных газов, когда рядом с нами развернулся реактивный самолет, который выруливал на стартовую полосу.

Вспомнив это, я подумал, не могло ли то, что я подвергался действию выхлопных газов от грузовиков и в аэропорту, иметь что-то общее с истинными причинами, вызвавшими болезнь. Если так, то правы врачи, предполагающие отравление тяже­лыми металлами. Однако в этой прекрас­ной теории был один практический изъян. Моя жена, с которой мы ездили в Москву, никаких вредных последствий от такого же воздействия выхлопных газов не почув­ствовала. Насколько вероятно, что только у одного из нас могла быть неблагопри­ятная реакция?

Когда я проанализировал все еще раз, я решил, что есть два возможных объясне­ния различным реакциям. Одно связано с индивидуальной аллергией. Второе — я мог быть в состоянии адреналинового истощения и у моего организма не хватало сил справиться с токсичным отравлением по сравнению с организмом моей жены, чья иммунная система функционировала на полную мощность. Сыграло ли истоще­ние адреналина свою роль в моем заболе­вании?

Я снова тщательно перебрал в памяти все события, предшествовавшие этому моменту. В Москве и Ленинграде была масса встреч. Заседания происходили ежедневно. Я допоздна засиживался за бумагами. Работа председателя комиссии требовала напряженного внимания. По­следний вечер в Москве, по крайней мере для меня, окончился полным разочарова­нием. Глава советской делегации устраи­вал прием в нашу честь на даче, в 35—40 милях от города. Меня попросили

приехать на час раньше, чтобы рассказать советским делегатам о тех американцах, которые будут на обеде. Русские жажда­ли устроить все наилучшим образом, чтобы гости чувствовали себя как дома, и думали, что такая информация поможет проявить максимум любезности к гостям на этой встрече. '

Меня предупредили, что машина зае­дет за мной в гостиницу в 3.30. Времени доехать до дачи было'вполне достаточно, так как русские коллеги должны были собраться к 5 часам. Остальные члены американской делегации должны были прибыть на Дачу к 6 часам.

Однако именно в 6 часов, сидя в маши­не, я выяснил, что мы находимся далеко за городом совершенно в другом направле­нии от Москвы. Шофер неправильно понял инструкции, и в результате мы оказались в 80 милях от нужного нам места. Выяснив, что правильная дорога требует необходи­мости опять ехать в Москву, мы решили вернуться. Нашего шофера учили ездить осторожно; он не был расположен навер­стать упущенное время. Всю дорогу я меч­тал, чтобы за рулем сидел водитель, кото­рый хотел бы доказать, что автомобильные гонки так же, как и бейсбол, первоначаль­но родились в России. Но увы... Мы появились на даче только к 9 часам вечера. Хозяйка была в отчаянии. Суп нагревался десять раз. Телятина высохла. Я чувствовал себя выжатым, как лимон. А на следующий день — бесконечныйперелет обратно в Штаты. Самолет был переполнен. Когда мы приземлились в Нью-Йорке, прошли через перегружен­ную таможню и добрались до Коннектику­та, у меня уже ломило все тело. Через неделю я попал в больницу.

Проанализировав все, что я испытал за рубежом, я понял, что, вероятно, нахожусь на правильном пути в поисках причины заболевания. Я все больше убеждался, что выхлопные газы на меня подействовали, а на мою жену — нет потому, что я был переутомлен, испытывал адреналиновое истощение, понизившее мою сопротивляе­мость.

Предположим, что гипотеза моя пра­вильна, тогда мне необходимо добиться, чтобы мои железы надпочечников начали снова функционировать нормально и что­бы мне удалось восстановить то, что Вальтер Кэннон в своей знаменитой книге «Мудрость тела» назвал гомеостазом.

Я знал, что для того чтобы бороться с артритом, особенно в такой тяжелой форме (да, собственно, и с любой другой болезнью!), необходимо, чтобы моя эн­докринная система — и в особенности железы надпочечников — функциониро­вала на полную мощность. В одном медицинском журнале я читал, что у жен­щин во время беременности наступает ремиссия артрита или других ревматиче­ских симптомов. Причина состоит в том, что в это время эндокринная система женщины полностью активизирована.

Как я могу добиться, чтобы мои железы надпочечников и вся эндокринная система снова заработали как следует? Я вспомнил, что десять лет назад или еще раньше читал классическую работу Ганса Селье «Стресс жизни». С абсолютной ясностью Селье показал, что адреналиновое истощение может быть вызвано эмоциональным на­пряжением, таким как фрустрация или по­давленный гнев. Он детально проанализи­ровал отрицательные последствия отрица­тельных эмоций на биохимические процес­сы в организме (так называемый химизм тела).

У меня в уме возник неизбежный вопрос:       а как насчет положительных эмоций? Если отрицательные эмоции вызы­вают отрицательные химические измене­ния в организме, не смогут ли положитель­ные эмоции вызвать положительные хими­ческие изменения? Не могут ли любовь, надежда, вера, смех, доверие и воля к жизни иметь терапевтическую ценность? Происходят ли химические изменения только на спаде, на склоне?

Ясно, что включить положительные эмоции в работу было не так просто, как воду в садовом шланге. Но даже разумный контроль над отрицательными эмоциями в пользу положительных мог бы дать благотворный физиологический эффект Да просто заменить тревогу доверием к жизни уже может оказаться полезным!

У меня в голове начал вырисовываться план, как систе­матически добиваться целительных положительных эмоций, и мне захотелось обсудить его с моим врачом. Для проведения моего эксперимента как минимум было необходимо решить две проблемы. Первая касалась лекарств, которые я прини­мал. Если эти лекарства хоть в какой-то степени токсичны, план вряд ли сработает. Вторая проблема касалась больницы. Я знал, что мне следует подыскать себе место для лечения, дающее больше поводов для выработки положительного взгля­да на жизнь.

Давайте подробнее остановимся на каждой из этих про­блем.

Во-первых, лекарства. Упор делался на болеутоляющие лекарства — аспирин, бутадион, кодеин, колхицин, снотвор­ное. Аспирин и бутадион использовались в качестве противо­воспалительных препаратов, и их прием считался терапевти­чески оправданным. Но я не был уверен в том, что они не токсичны. Выяснилось, что у меня повышенная чувствитель­ность практически ко всем лекарствам, которые я принимал. В больнице мне давали максимальные дозы: 26 таблеток ас­пирина и 12 таблеток бутадиена в день. Стоит ли удивлять­ся, что у меня все тело покрылось крапивницей и зуд был такой мучительный, как будто меня день и ночь грызли мил­лионы красных муравьев. Было неразумно ожидать положи­тельных химических сдвигов в то время, когда мой организм отравлялся болеутоляющими лекарствами.

Один из моих сотрудников нашел соответствующие мате­риалы в медицинских журналах и выяснил, что такие лекар­ства, как аспирин и бутадион, ложатся тяжелым бременем на железы надпочечников. Я также узнал, что бутадион является одним из сильнодействующих современных препаратов. Он может привести к появлению крови в кале. Он может вызы­вать непереносимый зуд и бессонницу. Он может угнетать костный мозг.

У аспирина, конечно, более благонадежная репутация, по крайней мере для широкой публики. Распространено мнение, что аспирин — не только одно из самых безвредных ле­карств, но и одно из самых эффективных. Однако, когда я углубился в изучение медицинских исследований на эту тему, опубликованных в специализированных журналах, я обнару­жил, что аспирин тоже весьма мощное лекарство и требует значительной осторожности в употреблении. То, что его мож­но купить в неограниченных количествах без всякого рецепта и принимать без врачебного контроля, совершенно неоправ­данно. Даже в незначительном количестве аспирин может вы­зывать внутренние кровотечения. Статьи в медицинской пресс­е свидетельствуют, что химический состав аспирина, так же как и бутадиона, нарушает функции тромбоцитов — элемен­тов крови, принимающих участие в свертывании крови.

Это был пугающий ход мыслей, может ли быть, что ас­пирин, считающийся универсальным лекарством в течение многих лет, на самом деле приносит вред при лечении коллагенозов, например артрита?

История медицины изобилует описаниями лекарств и ме­тодов лечения, которые были популярны многие годы до то­го, как стало известно, что они приносят больше вреда, чем пользы. Веками, например, доктора верили, что кровопуска­ние помогает более быстрому выздоровлению практически от любой болезни. Затем, в середине XIX века, обнаружили, что кровопускания только ослабляют пациента. Считается, что король Чарльз II умер, в частности, от злоупотребления кро­вопусканиями. Сильная потеря крови в результате такого ле­чения ускорила смерть Джорджа Вашингтона. Тот факт, что мы живем во второй половине XX века, вовсе не является автоматической гарантией от злоупотребления или неразумно­го применения опасных лекарств и методов лечения. Каждый век должен изобрести и проверить на практике свою соб­ственную панацею от болезней. К счастью, человеческий ор­ганизм настолько замечательно выносливый организм, что смог выстоять перед всеми видами прописанных врачом ре­цептурных атак.

Предположим, я перестану принимать аспирин и бутади­он. Как быть с болью? У меня все кости, особенно позвоноч­ник и суставы, болели так, будто меня переехал грузовик. Я знаю, что на боль может повлиять отношение к ней. Боль­шинство людей впадает в панику от малейшей боли. Их ата­куют рекламные объявления о различных обезболивающих, так что — чуть что закололо или заломило — тут же глота­ется какое-нибудь модное обезболивающее: анальгин и пр. Мы в большинстве своем безграмотны в отношении боли и поэтому редко способны справляться е ней разумным образом. Боль — это часть магии нашего тела. Это тот путь, которым организм передает сигнал в мозг о том, что там что-то не в порядке. Пациенты, страдающие проказой, молятся, чтобы испытать ощущение боли. Что делает проказу такой ужасной болезнью? Именно то, что пациент обычно не чувствует ни­какой боли, когда травмированы его конечности. Он теряет пальцы на руках или на ногах, потому что не получает ни­каких предупреждающих сигналов.

Я смог бы выносить боль достаточно долго, если бы знал, что мое состояние сдвинулось с мертвой точки в сторо­ну улучшения и организм способен предотвратить дальнейшее разрушение соединительной ткани.

Еще одна проблема стояла передо мной — сильнейший воспалительный процесс. Если прекратить принимать аспирин, как удастся справиться с воспалением? Я вспомнил, какую пользу оказывает аскорбиновая кислота в единоборстве с це­лым рядом болезней, начиная от бронхита и до некоторых ти­пов болезней сердца. Сможет ли аскорбиновая кислота спра­виться с воспалительным процессом? Действует ли витамин С непосредственно или он служит стартовым механизмом для эндокринной системы, в частности для желез надпочечников?

Я читал в медицинской прессе, что витамин С помогает окислять, т.е. насыщать кислородом кровь. Если при разру­шении коллагена одним из факторов является неадекватное или нарушенное окисление, не может ли это обстоятельство быть еще одним аргументом в пользу аскорбиновой кислоты? Кроме того, согласно некоторым сообщениям из медицинских источников, люди, страдающие от коллагеновых болезней, ис­пытывают дефицит витамина С. Не означает ли этот дефи­цит, что организм использует большие количества витамина С в процессе борьбы с разрушением коллагена?

Я хотел поделиться своими размышлениями с доктором Хитцигом. Он внимательно выслушал мои рассуждения о причине болезни, так же как и мои непрофессиональные идеи о том плане действий, который мог бы дать мне шанс свести на нет неблагоприятные препятствия на пути к моему выздоровлению.

Доктор Хитциг подчеркнул, что не следует преуменьшать мою волю к жизни. По его мнению, крайне важно продол­жать верить во все, что я думаю по этому поводу. Он разде­лил мое волнение по поводу возможностей добиться выздоров­ления и одобрил идею нашего равноправного сотрудничества.

Еще до того, как все было улажено, мы приступили к той части программы, цель которой была полностью исполь­зовать положительные эмоции как фактор, активизирующий биохимические реакции организма. Надеяться, любить и ве­рить — для меня это было достаточно легко, но как вот на­счет смеха? Когда лежишь неподвижно, прикованный к по­стели, и каждая косточка, и каждый сустав ноет от боли, как выискать тут что-нибудь смешное?

Я разработал целую программу. Хорошо бы начать, ду­мал я, с комических фильмов. Аллен Фань, режиссер юмо­ристической телевизионной программы "Искренняя камера”, прислал несколько классических юмористических фильмов и кинопроектор. Медсестра получила инструкции, как показы­вать фильмы. Мы даже смогли достать несколько старых пленок братьев Маркс. Мы опустили шторы и включили ки­нопроектор.        '

Это сработало! Я с радостью обнаружил, что десять ми­нут безудержного смеха до коликов дали анестезирующий эффект и позволили мне поспать два часа без боли. Когда болеутоляющий эффект смеха испарился, мы снова включили кинопроектор, и нередко это давало возможность поспать еще какое-то время без мучительных болей. Иногда медсестра чи­тала мне выдержки из юмористических книг. Особенно по­лезной для меня оказалась "Сокровищница американского юмора” и "Наслаждение смехом”.

Насколько научно обоснована была моя вера, что смех — так же как и вообще все положительные эмоции — по­влияет на биохимические процессы, сдвинув их в лучшую сторону? Если смех в самом деле оказывает целительный эф­фект на химизм тела, казалось, по крайней мере теоретичес­ки, что он усилит способность организма бороться с воспале­нием. Поэтому у меня проверяли РОЭ до ^сеанса смеха” и через несколько часов после серии сеансов. Каждый раз цифра снижалась как минимум на пять единиц. Само по се­бе падение было несущественным, но важно, что РОЭ про­должало падать и эффект накапливался. Я был окрылен тем открытием, что древняя теория, согласно которой смех — это хорошее лекарство, имеет под собой-физиологическую базу.

Был, однако, один отрицательный побочный эффект мо­его увлечения смехом — с точки зрения больницы. Я мешал другим пациентам. Но эти помехи скоро кончились, так как мне сняли номер в гостинице, куда я вскоре перебрался.

Я с удовольствием обнаружил первое неожиданное пре­имущество: номер в гостинице оказался втрое дешевле, чем пребывание в больнице. Остальные выгоды были неисчисли­мы. Меня никто не будил насильно, чтобы заставить принять ванну, поесть, проглотить лекарство, переменить простыни, взять анализ или подвергнуть меня пытке — осмотру врачей-интернов. Я наслаждался безмятежностью и покоем и был уверен, что одно это будет способствовать общему улуч­шению состояния.

А как насчет аскорбиновой кислоты и ее места в общей программе выздоровления? Доктор Хитциг хорошо отнесся к проблеме аскорбиновой кислоты, хотя и предупредил меня о серьезных вопросах, поднятых в научных исследованиях. Он также предостерег меня, что при больших дозах аскорбиновой кислоты появляется некоторая вероятность нарушения работы почек. Однако в данный момент самым важным были не почки. Мне казалось, что, если сравнивать больные почки с полной неподвижностью, стоит рискнуть. Я выяснил у докто­ра Хитцига об известных ему опытах с массированными до­зами витамина С. Он. подтвердил, что в клинике были слу­чаи, когда пациенты получали до 3 граммов при внутримы­шечных инъекциях.

Размышляя о том, как делать уколы, я задал себе не­сколько вопросов. Непосредственное введение аскорбиновой кислоты прямо в кровоток (через внутривенное вливание) мо­жет обеспечить более эффективное усвоение витамина, но интересно, сможет ли организм сразу усвоить внезапное мас­сированное вливание витамина С. Я знал, что одно из глав­ных преимуществ аскорбиновой кислоты заключается в том, что организм усваивает только то количество, какое ему не­обходимо, а остальное выделяет наружу с мочой. Снова вспо­минаются размышления Кэннона о мудрости тела.

Связан ли коэффициент времени с усвоением аскорбино­вой кислоты? Чем больше я размышлял об этом, тем вероят­нее мне казалось, что организм выделял большие дозы имен­но потому, что был в состоянии усвоить этот витамин доста­точно быстро. Я заинтересовался, не будет ли более эффек­тивной такая форма введения аскорбиновой кислоты, как ис­пользование капельницы в течение 3-4 часов. Таким образом можно значительно увеличить дозу. Я надеялся начать с 10 граммов в день и довести ежедневную дозу до 25 граммов.

Доктор Хитциг был ошеломлен, и глаза его расширились от изумления, когда он услышал о 25 граммах. Такое коли­чество намного превышало любые зарегистрированные до сих пор дозы. Он сказал, что должен предупредить меня о во­зможности отрицательных последствии не только на почки, но и на вены на руках. Более того, он лично не знает ника­ких данных в пользу предположения о том, что организм в состоянии усвоить 25 граммов аскорбиновой кислоты более чем за 4 часа иначе, чем выделив излишки с мочой.

Как и раньше, мне, однако, представилось, что игра сто­ит свеч: важнее всего побороться с тем невидимым врагом, что разъедает мою соединительную ткань. Чтобы убедиться, что мы на правильном пути, был взят анализ на РОЭ до первой внутривенной капельницы с 10 граммами аскорбино­вой кислоты, а через 4 часа — второй анализ. Цифра РОЭ упала на целых 9 единиц! Я был на седьмом небе от сча­стья! Аскорбиновая кислота действовала положительно. Так же как и смех. Эта комбинация мощным совместным ударом атаковала яд, разрушавший мою соединительную ткань. Ли­хорадка уменьшилась, пульс больше не стучал как бешеный.

Постепенно мы увеличивали дозу. На второй день было введено с капельницей 12,5 грамма аскорбиновой кислоты, на третий день — 15 граммов и т.д., пока к концу недели мы не достигли 25 граммов. Тем временем программа смеха раз­вертывалась в полную силу. Я полностью прекратил прини­мать лекарства и снотворные. Сон — благословенный, естест­венный сон без боли! Я спал безмятежно как младенец все больше времени. К концу восьмого дня я был в состоянии без боли пошевелить большими пальцами. К этому времени цифра РОЭ снизилась до 80 и продолжала снижаться. Я не верил своим глазам, но мне казалось, что утолщения и узлы на шее и на тыльной стороне ладоней начали уменьшаться. Я уже не сомневался, что добьюсь своего и верну себе об­ратно свое здоровье. Я мог двигаться, невозможно описать, как прекрасно это ощущение!

Я вовсе не хочу делать вид, что все мои немощи исчез­ли в мгновение ока. Еще много месяцев я не мог поднять руку, чтобы достать книгу с верхней полки. Пальцы мои не так ловко, как мне бы хотелось, двигались по клавишам. Моя шея не поворачивалась как следует. Колени иногда дро­жали, и ноги подкашивались; время от времени я был вы­нужден носить специальный корсет. Но при этом я достаточно оправился, чтобы снова полностью вернуться к своей работе, и уже это само по себе было для меня чудом.

Было ли выздоровление полным? Год от года подвиж­ность улучшалась. Боли исчезли, за исключением коленей и одного плеча; правда, я смог сбросить за ненадобностью ме­таллический корсет. Я не чувствовал больше мучительных приступов боли в кистях, когда ударял ракеткой по теннис­ному мячу или играл в гольф. Я уже мог скакать на лоша­ди, не боясь упасть, и держать кинокамеру твердой рукой. Исполнилась моя мечта: я мог снова играть Токкату и Фугу ре минор Баха, хотя теперь руки были чуть более жесткими и менее послушными, чем я надеялся. Шея моя снова пово­рачивалась как следует, несмотря на то, что, по мнению спе­циалистов, высказанному совсем еще не так давно, процесс был необратим и мне придется примириться с тем, что шея поворачивается только на четверть.

Источник: Физкультура и спорт, № 8 за 1990 г., стр. 17-18, № 9-12 за 1990 г., стр. 30-32


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить